— Кто-нибудь его видел?

— Никто. Ни рабочие, ни сторожа, ни маг. Никому он не вредил, ничего не сломал, только следы. Рабочие его любят даже, честно сказать. Имя дали. Носят ему конфеты на подоконник, по утрам конфет нет.

— Может, сторожа едят, — сказал Сема.

— Может, и сторожа.

Я убрал камертон в карман.

— Федор Ильич, мы проведем ночь на фабрике. Сегодня.

Он посмотрел на меня без удивления, только с усталостью.

— Что угодно. Любые меры, какие вы сочтете нужными. После смены фабрика ваша, я вас впущу сам и сам запру, чтобы вам никто не мешал.

— Спасибо.

— Федор Ильич, — сказал Илья. — А генераторную можно посмотреть? Сейчас.

— Сейчас нельзя, там жар, машины работают. Она под этим цехом, спуск за конторкой. После смены, когда остынет, пожалуйста, хоть всю ночь сидите.

Илья кивнул и перехватил ящик под другую руку.

Техники, пока мы говорили, уже сняли с ленты плитки и теперь снимали формы из тоннеля, одну за другой, ставили их в низкий деревянный короб с черной полосой на боку. Короб был почти полный. Шоколад в формах блестел, гладкий и красивый, ничем не отличимый от того, который сейчас на четвертой линии оборачивали в фольгу.

В гостиницу нас отвезли тем же экипажем. Времени до конца смены оставалось немного, так что мы поужинали внизу, в столовой для постояльцев, где кроме нас сидел один коммивояжер с газетой. Он ушел, как только Сема начал говорить в полный голос.

— Домовой, — Сема поднял палец. — Я сразу сказал и повторю. Такие живут при печах. Тридцать лет его никто не трогал, а тут что-то ему не понравилось. Может, сорт новый завели. Может, печь его любимую переставили. Обиделся и портит.

— Домовых не существует, — покачала головой Ася.

— Это ты не видела просто. У нас в трактире был. Отец ему блюдце с молоком ставил.

— И что, помогало?

— Не знаю. Но ни разу не портилось ничего, вот и думай.

— Следы, — сказала Зоя. — Хорошо, пусть домовой. Но домовой, который солит шоколад через артефактный контур, это уже не домовой, это инженер.

— А что тогда?

— Питание. — Зоя отодвинула тарелку и стала рисовать мокрым пальцем на скатерти, чего Варя явно не одобряла, но промолчала. — Все машины сидят на генераторах. Генераторы в бетоне, им тридцать лет, кто их проверял по-настоящему? Скачок маны, короткий, контур его переваривает, ничего не горит, но нагрев на полградуса уходит, и вот тебе кислый шоколад. Потом скачок на другой ветке, кислый там.

— Полградуса не объясняют тот вкус, — сказала Варя. — Поверь, даже самый пережженный шоколад не даст ту гадость во вкусе.

— Полностью поддерживаю, — кивнул Сема. — Но я все еще уверен, что это домовой.

— Я не говорю, что знаю как именно это работает, — подняла палец Зоя. — Я говорю, что уверена, откуда растут ноги.

— Генераторы, — сказал Илья. — Только не скачок. Если бы скачок, Петр Алексеевич увидел бы рябь, а он говорит все ровно. Надо вниз, в генераторную, и смотреть там, а не по цехам.

— Ты с самого приезда хочешь вниз.

— Да. И буду хотеть, пока не спущусь.

— Тогда может это люди? — вздохнула Варя.

Все обернулись к ней.

— Ну а что? Кому-то нужно, чтобы фабрика встала. Соседям, конкурентам, хоть тому же барону, откуда мы знаем. Кто-то внутри, из своих, делает что-то с машинами ночью, а следы рисует, чтобы все думали про нечисть и не думали про людей. Ребенка привел и провел по шоколаду. По потолку не знаю, как, но мало ли.

— Через ловушки мага? — спросила Зоя.

— Если он свой, он знает, где ловушки.

— А зачем тогда следы, если и так все портится?

— Чтобы искали Кузю, а не его.

Стало тихо. Сема первым потянулся за хлебом, а Варя пожала плечами: она, правда, сказала лишь то, что думала.

Я слушал и не вмешивался. Думал. Строить теории пока что было рано, ну, кроме того, что домовых не существовало. Версий было много, но для начала стоило все-таки проверить фабрику ночью, когда нам не будут мешать.

— Ты чего молчишь? — спросила Варя.

— Слушаю.

— И что?

— Пока ничего. Вы все правы в чем-то одном и не правы в остальном. Я тоже.

— Это не ответ.

— Не ответ, — согласился я. — Дам ответ чуть позже, ночью.

Ася встала первой, поднялась к себе и принесла сумку. Расстелила на скатерти соседнего стола полотенце и стала выкладывать на него мел, кусками, медные стержни длиной с карандаш, штук двадцать, склянки с порошками, свечи и прочую колдовскую атрибутику.

— Ты что делаешь? — спросил Сема.

— Готовлюсь. Ночь длинная.

— Да уж, — кивнул я. — Все тоже готовьтесь. Кто знает, что мы там найдем или на что наткнемся.

К десяти Заботин ждал нас у ворот, один, без экипажа, в том же пальто до горла, с фонарем и связкой ключей. Корпуса за его спиной были темные, только в главном, длинном, светилось несколько окон.

— Смена ушла в девять, — сказал он. — Все, кроме сторожа у проходной, сторож знает, что вы здесь. Фабрика ваша. Одна просьба, Петр Алексеевич: к машинам не подходить. Питание снято со всех линий, это скорее перестраховка, но я все-таки прошу.

— Не обещаю, что не буду их изучать, но разбирать и ломать мы точно ничего не будем, — уверил его я.

Он кивнул.

— Двери я запру снаружи. Не за вами, вы поймите правильно, а от чужих. Утром к шести сам открою, раньше первой смены.

— Хорошо.

— Блок отдыха в конце главного цеха, там тепло, вода горячая есть, я велел не выключать. Ну, удачи.

Он впустил нас в боковую дверь главного корпуса, подождал, пока Сема втащит последний мешок, запер за нами. Ключ повернулся дважды. Снаружи было слышно, как он идет по гравию.

Цех был тот же, что днем, и все же другой. Днем он был полон звуков, теперь звук остался один: низкий гул от машин, от всех сразу, с той стороны, куда ни повернись. Это они остывали.

Свет горел только дежурный, лампы под самым потолком, одна на двадцать шагов. От них на полу лежали круги, между кругами было темно, и в темноте угадывались линии, тоннели, конши, все на своих местах и все неподвижное. Потолок терялся во тьме. Дальний конец цеха терялся тоже. Пахло шоколадом, холодным.

Мы двигались средней полосой, той самой, которой шла Варя во время экскурсии, гуськом, Сема впереди с фонарем. Никто не разговаривал. В гуле все время был какой-то один тон, которого днем не было. Или мне просто хотелось, чтобы он был.

Ася замыкала. Я оглянулся на нее один раз: плечи подняты, взгляд по углам, быстро, туда и обратно. Шаг у нее стал короче. Когда под потолком треснуло остывающее железо, она остановилась, резко вскинула голову.

— Привидений боишься? — спросил Сема, не оборачиваясь.

— Иди, куда шел.

— Я к тому, что если что, ты держись за меня. Я большой, за мной привидениям не будет тебя видно.

— Сема, я тебя сейчас сама напугаю, и будешь до утра заикаться.

Он хмыкнул и пошел быстрее.

Блок отдыха оказался в самом конце, за перегородкой: длинная комната со столами и лавками, при ней курилка с жестяными банками на подоконнике, умывальня, две душевые кабины. Здесь горел полный свет, по стене тянулась горячая труба. Дверь за нами закрылась, гул остался снаружи. Стало слышно, как все девушки выдохнули.

Мы раскладывали спальники на лавках и на полу, Сема выкладывал еду, Зоя первым делом нашла трубу отопления, приложила к ней ладонь и села рядом, привалившись спиной. Все это было в целом привычно, кроме, разве что, того, что сейчас мы были такой большой компанией. За эти годы мы ночевали в местах похуже, и странного в нашей работе давно было больше, чем обычного.

— Дежурим парами, — сказал я. — Обход по цехам, всем корпусом, до генераторной и назад. Ася с Семой первые. Потом мы с Варей. Потом Илья с Зоей и так далее. Между обходами спим здесь.

— Я бы всю ночь мог, — сказал Илья.

— Я знаю, — улыбнулся я. — Но не надо себя мучить, мы тут все вместе ради дела.