[Ну! Давай. Давай, милый, я с самого склада жду, у меня все полки чешутся. Что это?]

— Сейчас узнаем.

Я расстегнул застежку. Внутри книжка выглядела обычной книжкой, разве что листочки будто бы не заканчивались, исписанные какими-то непонятными линиями и каракулями. Я взял ее двумя пальцами за корешок и посмотрел на шов.

Контуры сидели в самом переплете, мелкие, один в другом, и от них по кромке каждого листа шел след, как от иглы. Я тронул шов маной, легко, и почувствовал, где он подается.

— Лада. Видишь, где он открывается?

[Вижу. Но ты не тяни, милый, слишком сильно, дай ему самому.]

Я подал ману в шов и аккуратно разложил книжечку напополам со стороны корешка. Потом еще раз. И еще. И еще…

Когда движение кончилось, передо мной лежало несколько больших, почти альбомных листов, и под ними ничего не осталось от книжки, кроме колечка с застежкой.

Из любопытства я взял край одного из листов, согнул, разогнул, потянул в стороны, попытался надорвать: лист не порвался и даже не помялся.

Как это было сделано, я не разобрал, но это было сейчас не так важно.

Первый лист был чертежом. Короткий кортик, в трех проекциях: клинок, рукоять, гарда без украшений, длина лезвия по масштабу чуть больше ладони.

Второй лист был схемой: семь пунктов сверху вниз, у каждого поле справа, четыре поля с пометками, три пустых.

— Заготовка, — прочитал я. — Чтение образца. Перелив. Удержание. Контуры на оправу. Привязка. Активация.

Против второго пункта, под словом «образец», значилось: алмаз Диамантовых. Я перечитал строку.

[Диамантовых. Милый. Это которых?]

— Которые Романовы. Вот только никто, кроме членов Ложи, их так уже давным-давно не называет.

[Это значит…]

— Да. Покровитель не только связан с Лавкой, но и с Ложей, и с императорской семьей.

Третий, четвертый и пятый листы были схемами контуров. Сотни мелких контуров, разложенных по клинку и по рукояти, с нумерацией и со сносками, в довольно архаичной нотации. Мне удавалось читать без проблем только потому, что я читал работы Апостофина. Я проследил один контур от гарды до острия: работа была невероятно тонкой и изящной, и неуловимо что-то мне напоминала…

[Милый. Это Грань. Я знаю, как ты на меня посмотришь, но это Грань, я вижу по контурам. Только не в камне. В железе.]

— Грань нельзя сделать.

[По этой бумаге делают. И уже сделали наполовину. Смотри на второй лист, там же отмечено.]

Я вернулся ко второму листу. Заготовку кто-то нашел или добыл, а живую Грань прочитали по ней как образец. Дальше перелив и удержание, оба с пометкой о готовности.

Если эти записи не были просто бреднями, в чем я сильно сомневался, Покровитель участвовал в проекте по созданию искусственной Грани.

Кто делал перелив и удержание и где, на листе не значилось. Удержание без стабилизатора было невозможно, а стабилизатор он получил от меня в первый мой год здесь, и с тех пор я о нем не слышал.

— Алмаз, — сказал я. — Чтобы прочитать алмаз Диамантовых, к нему надо подойти. К нему подпускают при дворе. Не гостей.

[Так он из столицы?]

— Он оттуда, где стоит алмаз. Из столицы или из дворца. Отсюда и приглашения на бал Мендосы, и все остальное.

[И стабилизатор. И анализатор.]

— Оба артефакта нужны были для этой схемы: один держит, другой читает. Обе в Грозове мог сделать почти только я, потому что только у меня была Чернильница, которую он мне и предоставил. Круг замыкается.

[Про меня ему было известно раньше, чем он тебе написал. Иначе он выбрал бы кого-то другого. Собственно, он вроде как это и писал.]

— Помню.

Я перевернул второй лист и снова посмотрел на слово «образец».

Образец нужен был полноценный, с хозяином. Алмаз был в столице, за стенами дворца. А в Грозове, в лавке на Тихом канале, уже полтора года живет человек с изумрудом на пальце, с которым он вел переписку задолго до того, как изумруд проснулся. Не получится с алмазом, есть изумруд? Предполагал ли Покровитель, что я, а точнее это тело, окажется наследником Изумруда?

Я поделился этой мыслью с Лавкой.

[Ты у него был запасным. На всякий случай.]

— Возможно.

[Не «возможно». Я его никогда не любила, милый, ты знаешь, но теперь я его не люблю по-настоящему.]

— Возможно, но не стоит отказывать его в жертвенности даже некотором героизме. Он ведь выбросил бумаги за доски, когда его вязали. Он их не отдал.

[Потому что если бы отдал, его бы не увезли. Его бы там и оставили.]

— Тоже правда…

Три пункта оставались пустыми, не отмеченными. Контуры на клинок не были нанесены, к крови он не был не привязан и, наконец, не был активирован. Сейчас этот кортик, если он существовал, был просто острой железякой.

Где матрица для привязки, на листах не было указано. Что за активатор и где он, тоже. Два пункта из трех он либо сам не выяснил, либо держал не на бумаге. Но они в любом случае шли уже следом.

Тем, кто его увез, сейчас нужны были две вещи: эти листы и руки, которые нанесут по ним контуры. Листов у них не было. Рук, судя по тому, что я жив и сижу у себя в кабинете, тоже. Пока что.

Я сложил листы, влил ману, и они сложились обратно в книжку: постепенно сходились по швам в стопку, потом разделились, и стали той самой крошечной книжечкой с колечком и застежкой. Ее я убрал в ящик, в стол, под ключ.

[Ты ему покажешь? Жарову?]

— Покажу. Жаль, кое о чем придется умолчать.

Жаров пришел в девятом часу. Лавка была закрыта, дверь ему открыла Азалия: она как раз спускалась в зал за оставленными там очками и услышала стук.

— Марк, — сказала она. — Ты к нему или ко мне?

— К нему. Потом к тебе, возможно.

Она тронула лоб, сняла очки и повертела их в руках. Может быть социальные навыки у нее и были на уровне ребенка, но, кажется, ее тело само понимало, как выглядеть для мужчины наиболее соблазнительно.

— Иди. Я подожду, у меня бюллетень.

Марк гулко сглотнул и кивнул, обойдя Азалию и подойдя к прилавку. Я кивнул ему. Пиджак на нем был тот же, с утра, только теперь расстегнут, и под ним было видно ремень артефактного пояса.

В кабинете я выложил книжечку на стол, снова раскрыл в полный формат и развернул верхний лист к нему. Он подошел, не садясь, и стал смотреть: чертеж, потом схему, потом лист с контурами. На контурах задержался дольше всего.

— Что это? — спросил он наконец.

— Вещь, ради которой похищают. Я нашел это на складе, за досками, пока ты был у входа со старшим из стражи.

— А поподробнее?

— Не могу сказать.

Он поднял глаза от листа.

— Не можешь или не хочешь?

— Не могу. Я дал слово.

— Кому?

— Этого тоже не могу сказать.

— Но ты сам знаешь, что это?

— Не могу, Марк.

Жаров отошел к окну, постоял к нему лицом. Достал пачку, покрутил в пальцах, убрал в карман. Вернулся к столу.

— Хорошо. Мое дело похищение, не бумаги. Скажи то, что можешь.