Лена села не подле матери, а рядом с Ильей, на угол. Графиня, уже отодвинувшая для дочери стул возле себя, задвинула его обратно и ничего не сказала.

— Мама, там подзорная труба, — поделилась Лена, едва сели. — Наверху, под стеклом. В нее видно небо, даже днем видно, Илья показал. И крыша сдвигается.

— Не сдвигается, — сказал Илья. — Створка открывается. Сдвигается у больших телескопов, в институте.

— Створка открывается, — согласилась Лена. — А в мастерской стоит гравер, и в него нельзя трогать даже пальцем, потому что он режет по металлу, и еще…

Графиня взглянула на Илью. Илья под этим взглядом весь как-то сморщился.

— Мы не трогали. Честно.

— Верю, — кивнула графиня.

— Илья, а в институте правда учат делать вещи, которые сами думают? — Лена отломила пирог. — Витя говорил, что есть такие.

— Думать не думают, но считают очень хорошо — это правда. Вещь считает, а думать за нее должен тот, кто за ней работает. Это разное.

— Чем разное?

Илья начал объяснять, чем. Лена слушала, положив подбородок на кулак.

Виктор ел мало и следил за ними через стол. Когда Илья в третий раз сказал «понимаешь», Виктор поставил чашку на блюдце громче, чем нужно, и на скуле у него обозначился желвак.

Я наклонился к нему через угол стола.

— Ей четырнадцать, и ей интересно все на свете, — сказал я тихо. — Дай ей это.

Виктор перевел взгляд с сестры на меня. Разжал челюсть.

— Знаю, — ответил он так же тихо. — Стараюсь. Плохо выходит.

— Ты ей нянька с ее первого дня. Нянькой и остался. Отвыкай. Она уже скоро вырастет.

— Легко тебе говорить. У тебя сестры нет.

У меня была дочка, которую мне приходилось отпускать на школьные и студенческие вечеринки, на свидания, а потом и вовсе под венец.

— У меня есть Ася, — усмехнулся я.

Он хмыкнул в ответ и взялся за пирог.

Граф на другом конце стола хвалил Варю за дом.

— Дом у вас, Варвара Дмитриевна, такой уютный, почти живой. Редко такое бывает у молодых хозяек. Обычно или пыль, или претенциозный музей современного искусства.

— Дом сам такой, — отозвалась Варя. — Я с ним просто не спорю.

Но уши у нее при этом покраснели.

Графиня спросила у Семы, что в супе. Сема начал рассказывать рецепт. Графиня слушала так же серьезно, как у врача.

— Запишите мне, — попросила она наконец. — Наша кухарка мне не поверит, что так можно.

— Запишу, — сказал Сема.

Прощались все вместе, уже у дверей. Граф пожал мне руку. Графиня снова накрыла мою руку обеими ладонями и отпустила. Виктор кивнул. В этом кивке было все то, что он не сказал бы ни при отце, ни при матери. Лена подошла к Илье последней.

— А вы тут часто бываете? — спросила она. — Если я еще приеду. Вы будете тут?

Илья открыл рот, закрыл, взглянул на меня через ее голову.

— Я тут часто, — ответил он наконец. — Почти всегда. Спросите Петра Алексеевича, он скажет, когда.

— Я лучше Витю спрошу. Он теперь мне ни в чем не отказывает. Пока что, — раздался легкий девичий смех.

Она пошла к экипажу не оглядываясь.

Вскоре он отошел вдоль канала, к мосту. Герб на дверце блеснул на повороте. Илья остался на крыльце, прижимая локтем папку, которую так и не открыл за весь день.

Из дома высунулся Сема.

— Илья. Ты суп не доел. Иди доедай, я его не для того варил, чтобы он стоял.

А обещанное привезли на четвертый день, утром, до открытия. Посыльный в ливрее Морозовых подал каталоги с документами, подождал, пока я расписался в его книжке, и уехал, не взяв на чай.

Варя, стоявшая у меня за плечом, заглянула в первые страницы и охнула — список предложенных на выбор артефактов впечатлял.

Откладывать я, разумеется, не стал. К полудню стол в кабинете был завален пухлыми каталогами морозовских хранилищ и списками редкостей.

Продлилась эта огромная закупка полторы недели без малого. Утро в Лавке, день за изучением списков и поездками на закрытые склады для осмотра, вечер снова в Лавке с доставленными ящиками. Главное хранилище Морозовых, потом два собрания поменьше, потом частная коллекция Павского, из которой мне отдали нужные вещи без лишних вопросов, потом письмо Боброву за уточнениями свойств и ответ через три дня, потом снова морозовские склады.

Перстень я не снимал. Лавка через часы видела каждую вещь, к которой я прикасался, а иногда и ту, к которой не успевал. Правило было одно, и я произнес его вслух в первый же вечер, разбирая ящик.

— Лада. Хлама больше не будет. Никаких штампованных амулетов, никакого ширпотреба ради веса на полке. Если вещь не стоит того, чтобы ее показывать, она сюда не поедет. Нас ждет новое расширение, и оно должно стать развитием не только количественным, но и качественным, в том числе и для нашей репутации.

[Поняла, милый. Я это уже чувствую, честно. Когда полка набита абы чем, мне тесно, как в чужом платье. А когда вещь настоящая, даже маленькая, от нее тепло. Ты правильно решил, только не жадничай теперь в другую сторону.]

Я и не жадничал. Брал из каталогов то, что сделано руками и с головой: старые накопители мастерских, которых больше нет, приборы с клеймами, которые Лавка узнавала с восторгом, вещи с историей, либо же просто что-то сделанное на совесть и с любовью к делу.

Ничего прямо драгоценного при этом не брал. Когда вещь стоила сотни тысяч, почти гарантированно эта цена обуславливалась не ее качеством, а брендом или чем-то таким, и для Лавки это не было особо ценно.

Сема переставлял ящики на складе по три раза на день, чтобы новые влезли, и ни разу не спросил, зачем столько. Зоя привезла на извозчике четыре накопителя по своей части.

К концу второй недели склад был полон. Однако сказанная в тот день в кабинете сумма еще не была потрачена графом на товар. Остаток я попросил перечислить одной благотворительной организации, которая оказывает помощь бедным детям.

[Хватит, милый. Я чувствую, что хватит, даже с запасом. Теперь мне нужно, чтобы в доме никого не было, и тогда я начну.]

— Сначала Илья, — сказал я. — У него же в среду уже. Потом уедем.

[Сначала Илья. Я помню. Я ведь тоже его жду.]

Повод для отсрочки расширения на самом деле был действительно значимым: Илье исполнялось восемнадцать.

Пришли они в семь, вдвоем: Илья в том же пиджаке, что на обеде с Морозовыми, и Леонид Сергеевич в темном костюме, который надевал, судя по складкам, два раза в год. Дядя Ильи в Лавке бывал вообще редко и каждый раз останавливался на пороге, будто ждал разрешения.

— Проходите, Леонид Сергеевич, — сказал я.

— Я ненадолго. Ему с вами удобнее, чем со мной, я понимаю. — Он снял шляпу и не знал, куда ее деть, пока Варя не забрала. — Я только сказать спасибо хотел. За эти годы. Он у вас человеком стал, а у меня был бы кладовщиком.

— Это он у вас человеком стал, — чуть улыбнулся я. — У меня он стал артефактором. Ваше дело было куда труднее.

Леонид Сергеевич поглядел на меня недоверчиво, потом решил, видимо, что спорить не станет, и пошел за Варей на второй этаж, к столу.

Подарки стояли на краю стола без обертки: Сема считал обертку баловством. От Аси и Вари вместе: рабочий фартук из толстой кожи, с карманами под инструмент, сшитый, судя по строчке, руками Вари.

— Карманы под твой инструмент, — сказала Варя. — Я мерила по тому, что ты на верстаке оставляешь.

— Кожа моя, заколдованная, — показала Ася. — Ее не прожжешь, я проверяла.

От Зои: коробочка с пятью накопителями-горошинами, каждый в своем гнезде.

— Это на институт, — объяснила Зоя. — На лабораторные. У вас там, я слышала, казенные дохнут на второй день.

От Семы был пирог, который занимал полстола и который никто не решался разрезать первым. От меня: ящик. Плоский, темного дерева, с латунными уголками.