Мы с Асей и Семой пошли на склад. Наш пленник был на своем месте, у стены.

— Джон. У нее появился не просто боец, а полноценный помощник, как были вы. Кажется, она его не знала, но может знаете вы.

— Не знаю. — Он повернул голову к стене. — При мне не было никого такого. Были наемные, местные, их нанимал я. Она никому не верила.

— Кроме тебя?

— Мне тоже. — Он помолчал. — Она платила. Это другое.

Больше спрашивать было нечего. Я вышел. Значит, русский, с далеко не дешевым экипажем, с достаточным количеством людей, чтобы узнать о нашей облаве, и умом, чтобы, чтобы подобрать ее в нужном месте в нужную минуту. Судя по его словам: «Пойдем со мной, если хочешь жить», — она его не знала. То есть это он ее нашел. Как странно.

Мы вернулись на второй этаж, сообщили, что Джон о странном русском тоже не в курсе.

— Согласен, это подозрительно, — сказал он. — Но это терпит. Вам нужно собираться, потому что она скорее всего вскоре уедет. Ей нужен мастер, а мастеров под такую работу в Грозове больше нет. Третьяковы под охраной, Васильева под охраной, Грачев теперь тоже. Ближайший город, где есть, кому дать сделать контуры, это Новоград.

— Кто там?

— Немало, на самом деле, в том числе заграничные мастера. Если Грань ускользнет за границу, пусть даже не в Штаты, отыскать ее будет нереально.

Так считал и я, и мы стали собираться. Сема достал из-под лестницы дорожные мешки. Ася составила список, что везти из ее шкафа, а потом вычеркнула половину. Варя молча укладывала мои рубашки.

К вечеру мы были готовы ехать, но так как Павел по немалому числу причин должен был поехать с нами, выезд решено было отложить на завтра, несмотря ни на какие последствия, потому что если ему станет плохо в дороге, это будет уже не исправить.

Николай пришел в двенадцатом часу, когда лавка была заперта, и застучал так, что Сема открыл ему, едва не вырвав ручку из двери, а мы, сбежавшие вниз на грохот, смотрели на него круглыми глазами.

Он прошел в зал, замер.

— Лара пропала, — сказал он.

Варя ахнула.

— Вышла с работы в семь, как всегда. Домой не пришла. В восемь я ждал, в девять пошел к ней, в десять был в страже. — Он говорил ровно, как будто доклад вел, — Подал заявление. Они отнеслись серьезно, разумеется. Быстро опросили свидетелей по маршруту. Лавочник на Купеческой показал: к девушке на тротуаре подошли двое, поговорили, она села с ними в экипаж. Сама села. Не кричала.

— Какой экипаж?

— Он не запомнил. Обычный.

Кто это, мне было ясно раньше, чем он договорил. Не мог понять другого: откуда американка знала про Лару? Лара — девушка Николая, Николай — брат Вари, Варя — моя невеста. Три шага в сторону от меня, такое не выяснишь за неделю, сидя с больным животом в чужом подвале. Кто-то ей приподнес Лару на блюдечке. Тот, кто достаточно хорошо меня знает.

Русский с экипажем.

— Петр, — сказал Николай. — Это ваши дела?

— Мои.

— Ты мог это предотвратить или предвидеть? — в его голосе на секунду прорезалась сталь.

— Нет, Коля, конечно нет. Если бы мог, то приложил бы все усилия, и ты был бы первый в курсе. Ты ведь знаешь.

— Знаю… черт! Что мне делать?

— Ждать. Здесь.

— Стражу отозвать? — спросила Варя.

— Нет. Пусть ищут. Но они все равно не найдут. Если отзовем, они поймут, что мы знаем.

Николай кивнул, не поднимая головы.

— Она жива? — спросил он.

— Жива. Ее взяли не для того, чтобы убить. Ее взяли, чтобы поговорить со мной.

Ждать пришлось недолго. В полночь в дверь постучали снова, тихо. Сема привел из темноты мальчишку лет десяти со свертком в мешковине на вытянутых руках. Мальчишка получил монету у моста от дядьки в шляпе и на костылях, и адрес, а больше ему нечего было сказать; я дал ему вторую монету и отпустил.

В свертке была бумага и кинжал. Короткий, тяжелее, чем выглядит, клинок шириной в два пальца, без единого знака, рукоять обмотана простой кожей. Сталь была теплая: всю дорогу ее несли за пазухой. Игнатьев за столом привстал и сел обратно.

[Милый, это он. Тот самый. Я его чувствую через сталь, он еще пустой, но это тот.]

«Знаю».

Записка была короткая. Лара в обмен на этот кинжал с нанесенными контурами. Срок — неделя. Место и время сообщат за час. Никакой стражи, никакого МОЛОТа, иначе обмена не будет.

Бумагу я положил на стол, чтобы прочитали все.

— Я согласен, — сказал я. — Мы будем меняться.

Николай сел. Просто сел, где стоял, на край скамьи, и опустил голову на руки.

— Петр Алексеевич.

Игнатьев встал. Он был бледный, и правую руку, замотанную, прижимал к груди. Начал что-то бормотать против передачи.

— Павел Кузьмич, — сказал я, и он замолчал. — В этом доме девушка Николая дороже вашей вещи. Вы гость. Гостям здесь рады, но гости не принимают решения за хозяина дома. Не хотите в этом участвовать — идите в гостевую спальню.

Он постоял еще секунду. Потом сел.

— Я останусь, — сказал он. — Если позволите. Я буду вам бесполезен и буду молчать.

— Оставайтесь. Молчать не обязательно. Обязательно не мешать. — Я повернулся к остальным. — Нам дали семь дней. Я постараюсь закончить за четыре. У меня есть план.

Первую линию я вывел через полчаса, под моноклем и с Чернильницей в правой руке. Слева копия листа моей руки, с полями, где я сам себе писал размеры. Клинок зажат в тисках, обернутых кожей; под моноклем сталь открылась полосатой, волокнами, и контур надо было класть вдоль волокна, а не поперек.

Чернильница дала первую каплю на кончик пера. Капля не растеклась. Так и должно было быть. Я повел линию от пяты клинка вверх, на длину ногтя, и остановился проверить, как она легла.

[Ложится ровно, милый. Я вижу ее изнутри, она вошла в сталь на волос и там осталась.]

— Вы не можете. Эта вещь не должна к ним попасть с контурами. Вы понимаете, что вы им отдаете? — спросил Павел Кузьмич.

— Понимаю.

— Не понимаете. Вы — носитель, вы должны понимать лучше меня. Есть вещи дороже… — он запнулся.

— Договаривайте, — произнес я ровно.

— Вы отдаете…

«Одна из семисот сорока».

Переделок быть не могло. Чернильница пишет то, что не стирается, первая же ошибка превратила бы кортик в кусок стали.

Игнатьев занял табурет у двери за моей спиной и ближе трех шагов не подходил. Он попросил разрешения смотреть, я разрешил. За весь первый день он не проронил ни слова. Только один раз, когда я откинулся и вытер лоб, спросил:

— Это так у всех? Так медленно?

— Не знаю. Я слежу только за собой.

Варя приносила еду в мастерскую и ставила на верстак, подальше от кинжала. Первую тарелку она унесла нетронутой, вторую я съел, не заметив, что ел. Ася заходила, заглядывала через мое плечо и уходила.

К вечеру второго дня было шестьсот линий, оставались самые глубинные. Перстень на руке грелся так, что каждые пятнадцать минут я снимал его на минуту и клал на холодную сталь тисков.

Третья ночь была отвратительной. Рука начала уходить с траектории, без дрожи, просто делалась чужой. Я перестал чувствовать, с какой силой давлю. Я положил перо, пошел в ванную, подержал кисть в раковине с холодной водой, вернулся. Игнатьев за это время не сдвинулся с табурета.

— Вы бы легли, — сказал я ему.

— После вас.

Я хмыкнул. Я обещал закончить за четыре дня, так что время по идее еще было. Но с другой стороны, времени вообще не было.

Последние сорок линий шли по острию, где сталь тоньше всего. Там Лавка вела меня сама, контролируя каждый волос:

[Правее. Еще. Здесь остановись, тут сталь плотнее, ее надо дожать. Хорошо. Следующая.]

Семьсот сороковую, последнюю по счету листа, я положил на рассвете одиннадцатого числа. Снял монокль дико дрожащей, я ей теперь это позволил, рукой. Кортик в тисках был тот же, что три дня назад, только по клинку, если наклонить к лампе, бежала тонкая сетка, похожая на морозный узор, и уходила под кожу рукояти.