Большой, двусветный, с колоннами внизу и узкой лесенкой с хоров в дальний угол. В нем, в желтом свете сторожевых огней, отчаянно дрались. Группа Жарова засела за колоннами у самого входа, по ней били с двух сторон, от лестницы и от дальней двери. Противников было семь или восемь, еще примерно столько же лежали на полу в разных позах.

Глушилки у Жарова и остальных, кажется, кончились. Он не бросал больше ничего, только стрелял, его сослуживцы тоже. Прижали их грамотно. Сема уже хотел выскочить на подмогу, но неожиданно Кряжин выскочил на середину, на открытое место, прямо под огонь. На нем сошлись все залпы, но он не пригибался. Бил с обеих рук, а броня его вспыхивала при каждом попадании.

Этого отвлекающего маневра оказалось достаточно, чтобы Жаров успел снять двоих, а Глеб — еще одного. А потом Кряжину ударило в спину чем-то мощным. Из-за колонны, с той стороны, откуда никто не ждал. Защита на его спине приняла удар, пробоя не было. Но сама сила удара развернула Кряжина и швырнула спиной на край каменной ступени у лестницы.

Он с кряхтением перевернулся на бок и не встал. Ася и Сема, до сих пор тащивший с собой одну из дверей, тут же выскочили к нему и соорудили что-то вроде защитного зонтика. Кряжин ругался в бороду, длинно и почти спокойно, пытался подтянуть ноги. Ноги подтягивались, но встать не получалось.

Я глянул на Вешнего. От моего телекинеза сейчас толку было маловато, с учетом количества артефактов у похитителей, а вот его корни могли бы пригодиться. Но он только развел руками, мол, в такое пекло лезть не планировал.

Тут в зал с улицы вошла Ремизова.

Кареты она оставила. Выходит, иначе не получалось, решила она это сама. Кираса на ней фонила так, что я чувствовал с другого конца зала; первые два удара она приняла на кирасу и пошла вперед, атакуя магией земли.

Третий был противомагический, я узнал вспышку. Ее качнуло, она опустилась на колено, но успела создать каменный шип, выстреливший будто арбалетный болт и пробивший одному из похитителей плечо.

Строй у них рассыпался.

— Отходим! К амбару! — крикнул один у дальней двери, коренастый и лысый.

Жаров вышел из-за колонны, рванув прямо под выстрелы, увернувшись от половины и еще половину приняв на щит, сформированный небольшой статуэткой воина, тут же вспыхнувшей белым пламенем прямо у Марка в руках. Коренастому не повезло: он, видимо, как лидер, решил уйти последним.

Вскоре он уже лежал лицом в паркет, а Жаров, усевшись на него верхом, застегивал на запястьях наручники.

Снаружи вскоре послышался звук заводимого артефактного экипажа. Сема хотел было рвануть следом, но я его остановил. Не стоило пытаться ловить загнанную в угол крысу в одиночку.

Ремизова уже склонилась над Кряжиным. Я ощутил дуновение маны.

— Не двигай его, — сказала она Глебу, который взял Кряжина под мышки. — И переносить его надо плашмя. Найдите, на чем.

— Я сам, — прогудел Кряжин снизу.

— Лежи, идиот.

Он лег.

— Что у него? — поинтересовался я.

— Компрессионный перелом, — вздохнула Анна. — Ничего, жить будет и ноги вернет, только покой нужен.

— Отлично, — выдохнул я. — Остальные в порядке?

За исключением незначительных ссадин, синяков и прочего подобного, как быстро выяснилось, все были целы.

— Что же, тогда пойдем в подвал за пленниками, — хмыкнул Жаров. — Нужно же распаковать подарочек после всего этого.

Дверь в подвал была за залом, за парадной лестницей, к ней вела узкая каменная лесенка вниз, в темноту. У двери стояли двое.

За экипажем они не побежали и в парк тоже. Засели внизу, у самой двери, и я понял: эти будут стоять до конца, пока не решат, что экипаж ушел достаточно далеко.

Ася сунулась вниз первой. В нее ударили дважды, ржавым, противоколдовским. Перекличка дошла и сюда, эти двое уже ждали колдунью. Ее отбросило на ступени, она ударилась спиной о стену.

Сема, заметив это, просто прошел мимо нее вниз на скорости крейсерского поезда. В него били залпы, жилет вспыхивал синим, все тусклее и тусклее, но полность вывести его из строя они не успели. Внизу он взял первого за куртку и приложил о стену. Второй ударил его в упор, в грудь, но этого оказалось недостаточно. Сема просто врезал ему под дых с такой силой, что его подкинуло на метр в воздух.

Жаров, которому на этот раз не удалось показать себя, спустился следом и связал обоих своей веревкой: Семины кончились.

За дверью был погреб, винный, с пустыми стеллажами по стенам, а посреди него сидел человек. Высокий, очень худой, руки связаны за спиной, губа разбита. Дмитрий Третьяков.

Он поднял голову на свет, взглянул на меня, потом на Жарова. Узнал обоих. Утром он выставил нас за дверь с угрозой жалобы, и ему, кажется, сейчас это очень хорошо вспомнилось.

— Вы? — сказал он.

— Мы, — сказал Жаров и стал резать веревку.

— Отец. Мать. Что с ними?

— Живы. Оба в больнице, но им ничего не угрожает.

Дмитрий закрыл глаза и посидел так. Потом открыл.

— Спасибо. И простите, что наговорил всякого.

Ася присела рядом, точечно спалила ему веревки и стала молча растирать ему запястья.

У стены, там, где по идее должны были стоять бочки, стоял верстак. Новый, чистый, с зажимом под мелкую деталь и лампой на кронштейне, с полным набором резцов в ряд. Все под тонкую работу. Но ничего на нем: ни заготовки, ни железа, ни стружки.

Я обошел погреб: стеллажи, бочки, верстак, дверь. Больше никого. Ни второго стула, ни второй веревки, ни следа, что Покровитель тут вообще был. Это было печально. Но по крайней мере Дмитрий был спасен.

Кряжина вынесли на двери. На той самой, что Сема снял с петель и потом использовал как щит. Ремизова с сослуживцами Жарова переложили Кряжина на нее, плашмя, втроем, и понесли.

— Голову не поднимай, — говорила Ремизова, идя рядом. — И не крутись. Ты меня слышишь?

— Слышу, — гудел Кряжин с двери. — Куда мне крутиться.

— Долго ему восстанавливаться? — спросил я.

— Спинной мозг цел, раз ногами шевелит, это главное. Целитель срастит все довольно быстро, но придется довольно долго носить корсет и все такое. Честно говоря, прям каких-то подробностей я не скажу, не настолько хорошо разбираюсь.

Кряжин на это сказал в бороду что-то длинное. Половину я разобрал, и это было не про Ремизову. Скорее про Морозова.

Двор был как двор после драки: связанные у амбара и у боковой двери, оглушенных стащили туда же.

— Оставляем их тут, — сказал Жаров. — Стражу наведу, как отъедем. Анонимно, с ближайшей почты. Утром их соберут.

— А этого? — Сема кивнул на коренастого, которого вели в наручниках.

— Этого к нам, — сказал я. — В Лавку.

— Дмитрия в шестую городскую, к родителям, — сказал Жаров. — Юру туда же. Анна Гордеевна с ним, если не против.

Ремизова кивнула, не отходя от Кряжина.

Сема шагал рядом со мной и трогал бровь, единственное место, пострадавшее за сегодня.

Кареты нас уже ждали. Кряжина уложили в первую поперек, на двери, Ремизова села у него в ногах, Вешний с Дмитрием напротив. Во вторую сели мы четверо, а также пленник.

Лошади, управляемые Олегом и Глебом, тронулись.

[Все живы, милый. Как я рада.]

За мостом, на первой же широкой улице, Жаров велел остановиться. Кареты встали борт к борту под фонарем, лошади чуть тяжело дышали. Здесь мы расставались: первая карета с Кряжиным и Дмитрием шла в больницу, вторая к нам в лавку.

— Карету к утру отгоню в трактир, — сказал Глеб. — Как вы с хозяевами договаривались.

— Спасибо.

Ремизова ждала у подножки первой кареты, прямая, в кирасе, которая под фонарем сходила за темное платье. Я подошел.

— Анна Гордеевна. Без вас мы бы его не вынесли. И не только его.

— Вынесли бы, — сказала она. — Просто было бы дольше. — Она поправила перчатку. — Я обещала хозяину вернуться к утру. Довезу этих двоих, сдам врачам, потом домой. Если что понадобится, вы знаете, где меня искать.