Я открыл дверь и позвал его. Он вошел в мастерскую, огляделся и сел на табурет рядом с Игнатьевым.

Говорил я. Потом Илья, коротко, объясняя технически детали вживления. Жаров слушал, глядя на свои руки.

— Сколько это займет? — спросил он.

— Вообще без понятия, — сказал Илья.

— А после?

— То же самое.

Когда все замолчали, он ничего не сказал.

— Марк, — сказал Игнатьев. — Вы служите. Это для страны. Я не имею права вам обещать, но я скажу: если вы это сделаете, страна об этом узнает.

Жаров поднял на него глаза, и Игнатьев умолк.

— Я хоть выживу?

— Почти наверняка, — пожал я плечами.

Он еще посидел. Потом провел ладонью по лицу, сверху вниз, и встал.

— Когда?

— Как только соберем. Если соберем.

— Тогда я поехал за вещами, останусь тут, чтобы не пропустить момент. — Он остановился в дверях.

Сон Ася сняла с нас вскоре после того. Ей и Илье это было не так нужно, скорее профилактика, а вот мне, раз мы собирались проработать без сна еще трое суток, нужно было позарез. Поставила каждого лицом к себе, положила ладонь на лоб и что-то сказала, я не понял, хотя язык вроде бы был русский. Меня будто ударили изнутри по затылку, в голове стало ясно и холодно.

— На трое суток, Петр, — сказала она с нажимом. — Дольше нельзя. Вы начнете видеть то, чего нет, потом упадете, и это будет уже не обморок.

Мастерская перешла в боевой режим. Верстак Илья занял целиком, мой стол отошел под расчеты, пол ушел под листы, и Ася ходила между ними, как по камням через ручей. Она тоже была нужна, чтобы подсказывать Илье насчет колдовства, но в целом больше следила за мной.

А за дверью жил весь дом. Варя приносила еду и уносила. Сема носил медь и олово с рынка по спискам Ильи. Николай приходил каждый день, ставил у порога ящик с заказанным и уходил, не спрашивая. Азалия и Зоя носили воду. Жаров два раза в день заглядывал в дверь, окидывал верстак глазами и уходил.

В десятом часу первой ночи Илья поднял голову от верстака и сказал:

— База пойдет. Я ее перестроил. Смотрите.

Я подошел. Контуры на его листе легли иначе, чем я сделал бы, и в хорошем смысле. Я сделал бы просто правильно. Он сделал изящно.

— Хорошо, — сказал я. — Начинаем.

Он резал. Я паял. Ася помогала, когда мы просили.

К сорока часам, ночью на четырнадцатое, когда я за пять дней спал всего часов семь, пластина была на верстаке целиком: тоньше, чем у Ильи, короче, с восемью контурами вместо десяти, и с полосой поперек, которой у Ильи не было.

Пальцев я к тому времени не чувствовал. Илья один раз заснул стоя, с паяльником в руке, и проснулся от того, что сам себя обжег, раньше, чем я успел дотянуться.

— Все пока, — сказала Ася. — Ешьте. Оба.

К шестидесяти восьми часам оставались последние контуры, там, где полоса матрицы входила в базу. Делать ее Илья мне не дал.

— У вас слишком трясутся руки, Петр Алексеевич.

Я кивнул. Понимал, что большой сварочный аппарат в форме человека скорее всего не врал.

Утром пятнадцатого, в седьмом часу, пластина была готова. Мы стояли над ней втроем. Проверить было нечем. Переделать не было времени. Илья сел на пол у верстака и уронил голову на колени. Я старался даже не думать о принятии иного положения кроме вертикального.

В семь утра Жаров лег на верстак, который мы освободили и покрыли чистым. Пластина, завернутая в полотно, была у Ильи в руках. Жаров расстегнул рубаху сам.

— Марк, — сказал я. — Последний раз. Ты готов?

Он кивнул.

— Скажи.

— Готов. Это безумие, но если они, забрав кинжал после того, как похитили Лару, останутся безнаказанными, я себе не прощу.

Илья положил пластину ему на грудь, левее середины. Ася встала в головах и положила ладони ему на виски. Я взял его за запястье, перстнем к коже, и сказал Илье:

— Давай.

Резонанс Илья запустил через свою пластину, приложив ладонь к ладони Жарова. Первые секунды не было ничего. Потом Жаров выгнулся и закричал сразу, с первой волны. Сема навалился на него всем телом, с усилением от Истока, но он все равно приподнял Сему над верстаком на пару пальцев.

Когда пришла вторая волна, он ударил, не глядя, левым кулаком куда-то в пустоту, только на месте пустоты оказалась моя скула, и у меня уже не было сил и реакции, чтобы увернуться. Хрустнуло, и я не сразу понял, что это у него, а не у меня. Пальцы. Он сам себе сломал пальцы, сжав слишком сильно. Сема перехватил ему руку и прижал к столу.

— Держи, — сказала Ася, не открывая глаз. — Держи, Сема. Еще.

Это длилось пять часов. Не подряд: волна, потом минуты тишины, когда он дышал, как загнанная лошадь, потом снова. Между волнами Ася поила его с ложки, он глотал. Один раз он открыл глаза и сказал что-то неразборчивое.

В два часа дня Илья убрал ладонь.

— Прижилась, — сказал он. — Держится.

Жаров не шевелился. Дышал. Сема сполз на пол у верстака, привалился к ножке, руки у него тряслись.

Два часа мы ждали. Потом Жаров пошевелился, попробовал сесть. Ася уложила его обратно. Он повернул голову к окну. Потом ко мне.

— Петр. Зажги лампу.

— Светло же.

— Зажги.

Я зажег. Он глядел на нее сначала обоими глазами, потом закрыл левый, потом правый.

— Понятно… — сказал он. И больше ничего.

[Милый, у него правый глаз… Там ничего нет. Совсем.]

«Знаю».

Привязку начали в четыре. Кинжал Илья положил Жарову в правую руку и сжал его пальцы на рукояти своей ладонью. Ася вернулась к вискам. Я вел через перстень контуры, замыкая их на Жарова, линию за линией, показывая пластине, что этот клинок теперь ее.

Это было медленно. Так медленно, что через час я усомнился, идет ли вообще. Через два часа Жаров сказал, не открывая глаз:

— Чувствую. Не в руке. Где-то за грудью, как второй пульс.

К четвертому часу я перестал понимать, бодрствую ли.

В девять вечера Ася сняла ладони.

— Есть, — сказала она. — Связь.

Жаров открыл левый глаз.

До назначенного времени встречи оставалось полтора часа.

На Обводную, назначенную нам прибежавшим через полчаса после окончания процесса пареньком, мы приехали в четверть одиннадцатого, впятером, на двух извозчиках. Небо над угольными складами еще не думало темнеть.

Склад был тот же. Ту же петлю с замком Сема вырвал две недели назад, и никто ее с тех пор не вставил обратно. Внутри по-прежнему пахло угольной пылью. Стул, единственный, с обрезанными веревками на ножках, так и торчал посередине.

Восемь человек ждали нас.

Четверо в дальнем конце, поодиночке, у стен, с руками на поясах. Американка посередине, ближе к нам. Человек в сером сюртуке, с портфелем, штатский до последней пуговицы, чуть позади нее. И справа от нее, на костылях, Дмитрий Сергеевич Савельев. Старый знакомый.

Лара была рядом с ним. С волосами, убранными кое-как, и с широкой кожаной полосой на шее. Николай подался вперед. Ася поймала его за рукав.

— Стой, — сказала она. — Спровоцируешь.

— Добрый вечер, Петр, — сказал Савельев. — Как поживаете?

За две недели я успел подумать, кем был тот русский. Его в списке не было. На всякий случай ущепнул себя за руку побольнее. Ася выдала мне новую порцию противосонного колдовства, но мое тело в любом случае было на пределе, так что кто знает.

— Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич. Костыли новые?

— Не особо.

— Вы меня обошли, — сказал я. — Честно. Про Лару я бы не подумал.

Он улыбнулся. Улыбка у него осталась прежняя, вежливая, поверх зубов.

— Мне мало, Петр. Мне этого очень мало. — Он переступил костылями. — Вы знаете, что стало с Кировым, когда поставка Боброву пришла в срок? Киров мне не заплатил. Ни за пари, ни за людей. А люди были не мои, я их брал через опасных людей, которым нужно было платить, когда мне было нечем.

— И вам сломали ноги?