Улицу и номер я записал под диктовку Лавки и долго не отводил глаз от бумажки.

В ту ночь из поместья ушло десять человек, не больше. Четверых взяли в моей столовой. Оставалось пятеро, самое большее шестеро, считая ее, которая едва шагала.

«Ася, Сема. Дом не бросать. Оставайтесь на местах. Я еду».

[Передала. Ася говорит, ей нужны медные стержни из ее ящика, все четыре, и ее средний саквояж.]

«Скажи, привезу».

Жетон щелкнул под пальцем. Жаров приехал через двадцать минут, на извозчике, и я сел к нему с заказом Аси на коленях. Спокойным я в этот раз не был.

Дом нашелся в переулке за набережной, серый, трехэтажный, с открытым подъездом, все по слову Лавки. Ася ждала нас в подворотне напротив.

— Давай сюда, — сказала она.

Ритуал занял минут двадцать. Она обошла дом кругом, по мостовой, не заходя во двор, и воткнула медные стержни в щели между камнями на четырех углах, по одному. Между стержнями она провела мелом, где было чем, а где мостовая не брала мел, там просто вела пальцем и что-то бормотала. Потом пошли более мелкие штучки из ее саквояжа для колдовства…

— Готово, — сказала она, вернувшись. — Артефакты у них теперь будут жестко барахлить минут тридцать. Твои тоже, кстати, Марк, извини уж.

Жаров потрогал кобуру под курткой и ничего не ответил.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда ты с Марком в парадное. Мы с Семой со двора. Начинаем разом.

Во дворе, за поленницей, под новой рогожей горбилось что-то большое. Сема приподнял край. Черный бок, блестящая полоса по краю, тот самый экипаж.

Я подошел вплотную и положил на него ладонь с перстнем. Телекинезом нашел внутри педали и вырвал все четыре.

Мы вошли через заднюю дверь. Сема первым, я за ним.

Артефакты в доме я почувствовал раньше, чем людей. На первом этаже двое: один на кухне, спиной к нам, другой в комнате у окна, с чем-то тяжелым на поясе.

Наверху еще трое, кучно, в одной комнате в конце коридора. Она была там же, над нами, только в другой комнате.

Тот, что на кухне, обернулся на скрип и выхватил из-за пояса пистолет. Он щелкнул. И еще раз. Третьего раза не было, потому что Сема к тому времени был рядом и просто взял его за плечо и впечатал в стену.

Второго я не увидел, только услышал из парадного грохот, сухой хлопок, и через несколько секунд заметил Жарова, который махнул нам рукой.

Лестница была узкая, с истертыми ступенями, на площадке второго этажа пахло горелым и еще чем-то, знакомым. Дверь в конце коридора была заперта. Сема открыл ее плечом.

Комната оказалась мастерской, собранной за два дня из чего попало: стол на козлах, лампа на кронштейне, тиски, прикрученные к подоконнику, на столе резцы, лупы, штангенциркуль и два десятка мелких коробок с оснасткой.

За столом, привязанный к табурету, ждал нас Грачев.

Он был в своем фартуке, в очках, левую скулу у него заливал лиловый кровоподтек.

— Воронов? — спросил он удивленно. — А вы что тут делаете?

— И вам не хворать, Захар Осипович, не за что за спасение.

Тем временем Сема с Асей в соседней комнате разбирались с тремя оставшимися бойцами.

— Подождите нас тут пару минут, — попросил я, после чего вышел в коридор, ощутив, что открылась последняя из дверей.

Она вышла, встала в торце коридора, у окна.

Волосы темные, лицо серое. Она подняла руку, ладонью к нам. Жест я узнал, он был магический. Я закрылся было телекинезом, но воздух перед ладонью дрогнул, потемнел на секунду и опал, как парус без ветра. Похоже, истощение было не только физическим.

Дошло до нее раньше, чем до меня.

— Стой! — крикнул Сема, тоже выскочивший в коридор.

Но она уже развернулась и сиганула в окно. Не открывая.

Плечом, руками, всем телом, в переплет и стекло; рама вылетела вместе с ней, и следом за ней в переулок посыпалось стекло. На подоконнике осталась кровь, на осколках тоже, темная, много.

Сема прыгнул за ней, не задумываясь.

[Милый, не надо! Второй этаж! Милый!]

Я успел подумать, что мне так нельзя, и прыгнул тоже, а у самой земли толкнул себя телекинезом снизу. Хватило. Я упал на ноги и кроме некоторого напряжения в коленях ничего не почувствовал.

Она бежала. Ускорение, с помощью которого она взяла Варю в заложники, работало, хотя и явно куда хуже, чем в лавке. Тем не менее Сема нагонял. Я бежал за Семой.

Переулок вывел на улицу. Она выбежала на середину. Сема был уже близко. Все, подумал я.

Экипаж выскочил и встал прямо перед ней, так, что она ударилась о дверцу.

Безлошадный, но простой, серый, без блеска, с дребезжащим ходом. Дверца распахнулась изнутри. Из темноты высунулась рука, мужская, в перчатке, и голос с отвратительным английским акцентом произнес:

— Кам виз ми иф ю вонт ту лив!

Американка, явно понимая, что иных вариантов у нее нет, заскочила в экипаж, и он был таков. Артефакторный двигатель все-таки был куда лучше лошадей.

Сема проводил экипаж глазами до угла и только потом повернулся ко мне.

— Вернемся, — сказал я, махнув рукой.

В доме пахло горелым сильнее прежнего. Жаров устроил всех пятерых в комнате у входа, рядком, лицом к стене, и сам сел на подоконник с сигнальным шаром в кулаке.

— Ушла? — спросил Жаров, увидев, что мы пришли вдвоем.

— Ушла. За ней приехал кто-то, кого мы не учитывали.

Грачев через минуту спустился со второго этажа сам, держась за перила, в фартуке, с резцом в нагрудном кармане, и остановился посреди прихожей, щурясь.

— Воронов, как там Тимоша? С ним все в порядке, вы в курсе?

— В порядке, Захар Осипович, в порядке. По голове стукнули, не больше.

— Хорошие новости, — закивал он.

[Милый, тут еще дверь. Под лестницей, за ящиками.]

Дверь Сема нашел раньше, чем я успел показать: сдвинул ящики плечом и постучал костяшками по доскам. Замок был новый, амбарный. Сема ухватил дужку и вывернул ее вместе с петлей.

Вниз шла лестница в семь ступеней, крутая, без перил. Свет Ася дала с ладони. Подвал оказался низким и сухим, с одним закрытым окошком под потолком; посередине, на тюфяке, сидел человек, от ноги к трубе отопления шла цепь.

Он приподнял голову навстречу свету и зажмурился.

— Петр Алексеевич, — сказал он разбитыми губами. — Приятно, наконец, познакомиться лично… — он закашлялся.

В лицо я его не знал совсем, а он меня, выходило, давно и неплохо. Кто это такой, думать не приходилось.

Ему было лет пятьдесят. Полненький, как и говорил Джон, хотя заключение, истощение и, похоже, пытки изрядно сдули его щеки и живот. Правая кисть была замотана бурой тряпкой. На левой руке ногти на трех пальцах отсутствовали. Остальное я рассматривать не стал.

Сема сорвал цепь с трубы, Ася сняла с себя жакет и накинула ему на плечи. Человек сказал ей «благодарю вас».

[Милый, кто это?]

«А ты еще не поняла? Тот, кто мне два года писал письма на кремовой бумаге».

Наверху я велел Жарову вызвать извозчика для Грачева и отправить его в больницу.

— Мне домой надо, — сказал Грачев. — У меня заказ ждет.

— Подождет.

— Он и так неделю ждал.

— Захар Осипович, вы три дня были в плену, Тимофей тоже в больнице. Не смейте даже думать о том, чтобы сейчас возвращаться к работе. И все ваши клиенты, уверен, поймут. Больница, только потом дом. Жаров пошлет с вами человека.

— Ладно уж, — проворчал он. — Но только из уважения к тебе.

Он позволил вывести себя под руку.

Человека из подвала мы вывели под плащом Семы, с накинутым капюшоном, к извозчику, которого Сема остановил за углом. По дороге он не сказал ни слова. Не отрывался от окошка, отвыкший от улицы, забинтованная рука его так и осталась на коленях, ладонью вверх.