— А там дадут шоколад пробовать? — всё же спросил Сема. Было видно, что долго собирался. — Я имею в виду, нормальный. Не соленый.

— Если поможем — дадут, — уверенно кивнул я.

Утром я спустился к конторке гостиницы, где стоял магограф для постояльцев, и отправил в Марьино короткий запрос: кавалер Воронов, Грозов, по заявлению от августа; в силе ли обращение.

Ответ пришел уже через сорок минут, мы еще завтракали. Портье принес ленту на подносе, как приносят телеграмму, и Варя прочитала ее вслух, потому что я жевал.

— «Обращение в силе. Куда вы пропали. Порча каждый день, причина не установлена ни одним способом. Ждем немедленно, встречу лично. Заботин, управляющий». — Она опустила ленту. — «Куда вы пропали» с точкой.

— Он месяц ждал. Имеет право на точку.

— Едем сегодня? — спросила Варя.

— После обеда. Надо найти экипаж.

Илье я послал записку с гостиничным мальчишкой, в институт на Мельничную, и приписал внизу: «Первое дело. Если хочешь, сегодня». Он пришел через часа полтора с лишком, с сумкой через плечо, красный и мокрый: бежал, похоже, от самого института.

— Отпросился, — выдал он с порога. — Меркулов отпустил. Сказал, что если из этого выйдет курсовая, он не против. Что брать?

— Инструмент, я чего-то призабыл и взял с собой из Лавки только походный набор. Одежду. Думаю, все, остальное на месте купим, если понадобится.

— Весь? У меня его два ящика.

— Тогда один. Тот, что тяжелее.

— Понял. — Он поправил сумку. — А Кузя из вашей записки это кто?

— Вот это мы и едем узнавать. Съезди домой за вещами, я вызову тебе извозчика. Не торопись и помойся. Ты все-таки в одной карете с дамами поедешь.

Сема вскоре уже договорился об экипаже: большом, крытом, на шестерых с багажом, с кучером, который возил в ту сторону и знал, где ночевать.

Выехали мы после полудня. Дорога шла на юго-восток, сначала вдоль залива, потом через лес, и первые часы все молчали: давно не сидели вместе в одной коробке на колесах. Потом Зоя повернулась к Илье.

— На такой фабрике генераторы стационарные, в бетоне, — сказала она. — Иначе линии не прокормить. Верно?

— Тогда у них своя генераторная, — сказал Илья. — Я бы на нее посмотрел раньше, чем на конвейеры.

Дальше эти двое не замолкали до ночевки, и я узнал о промышленных накопителях больше, чем хотел. Ася смотрела в окно. Сема спал, уронив голову на грудь.

Ночевали на постоялом дворе у развилки: длинный дом, конюшня, хозяйка, которая пересчитала нас по головам и все равно принесла еды на семерых. Сема съел за седьмого.

К Марьино подъезжали на второй день, к вечеру. Трубы фабрики поднялись над лесом раньше, чем показались крыши: четыре трубы, кирпичные, высокие, и над ними не дым, а ровное дрожание воздуха, какое бывает над артефактной печью.

Потом лес кончился, и открылся, наконец, сам городок: одинаковые двухэтажные дома рабочих в четыре улицы, площадь, а за ней, во всю ширину, корпуса фабрики из красного кирпича с белыми окнами. Запах какао проник в экипаж раньше, чем мы въехали в первую улицу.

Ася повела носом и впервые за два дня улыбнулась.

— Вот так жить… — протянула она. — Каждый день — восторг!

— Каждый день привыкаешь, — пожал я плечами. — Неделя, и перестанешь замечать.

— Я бы не перестала.

Гостиница стояла на площади, напротив фабричных ворот, и строили ее явно под экскурсантов: в вестибюле на стенах светописи в рамах, одна к одной. Закладка первого корпуса, старый барон с лопатой, конвейер тридцатилетней давности с людьми в белых колпаках, императрица, еще не седая, в дверях цеха, с плиткой шоколада в руке и надпись под стеклом о посещении. На конторке стояла вазочка с шоколадом, завернутым в фольгу с гербом.

Сема взял одну, посмотрел на портье, портье кивнул. Сема взял еще три.

— Это же для гостей, — сказал он мне. — А я гость.

Номера дали на втором этаже, все в ряд. Разложиться мы, впрочем, не успели: внизу хлопнула дверь, и портье поднялся сказать, что нас спрашивают.

Управляющий ждал в вестибюле, стоя и нервно притоптывая. Сухой человек лет пятидесяти, в темном пальто, застегнутом до горла, с портфелем под мышкой; усталости на его лице было уже явно куда больше недели. Увидев нас на лестнице, он не сел и не пошел навстречу, а просто выпрямился.

— Кавалер Воронов. Федор Ильич Заботин, управляющий фабрикой. Мы вас очень ждали.

— Петр Алексеевич, — сказал я и пожал ему руку. — Федор Ильич, я должен извиниться сразу. Ваше письмо пролежало почти месяц. У меня были обстоятельства семейного рода, срочные, и связи со мной не было. Это не пренебрежение, поверьте.

— Мне так и передали, что вы в отъезде, когда я справлялся. — Он говорил ровно, без упрека. — Я не в претензии. Что месяц потерян, это меня гнетет, но это не к вам. Хорошо, что вы здесь. Правда хорошо.

— За месяц что-то изменилось, Федор Ильич?

— Ничего. В том-то и дело. Каждый день одно и то же. — Он посмотрел на часы над конторкой, тяжело вздохнул. — Смена еще идет, линии работают. Если вы не слишком устали с дороги, я бы просил поехать сейчас. При работающих линиях вам будет виднее, чем при остановленных, а до конца смены два часа. Экипаж у крыльца.

Я оглянулся на своих. Варя уже застегивала пальто. Ася сунула в карман что-то из саквояжа. Зоя просто кивнула. Илья держал сумку с инструментом и явно был готов ехать куда угодно. Сема дожевывал вторую шоколадку.

— Едем, — сказал я.

Мы вышли на площадь. Экипаж стоял у крыльца, длинный, на восемь мест, герб на боку. Над крышами, в пятидесяти шагах от нас, дрожал воздух над трубами. По сути мы могли бы дойти и пешком, вообще без труда. Но раз уж вызвали…

Фабричный экипаж въехал в ворота, обогнул первый корпус и встал у второго, длинного, с рядом окон в два этажа. Заботин вышел первым и подождал, пока выберемся мы.

— Пойдем по ходу продукта, — сказал он. — Так проще понять, и так я вожу всех. Начало здесь.

Начало было складом. Мешки из грубой ткани поднимались до потолка стенами с проходами между ними. Пахло в проходах кислым и землистым, вроде мокрой коры.

— Бобы, — сказал Заботин. — Из колоний, четыре сорта. Здесь еще ничего не пахнет так, как вы ждете. Дальше.

Дальше была обжарка. Там пахло уже именно так. Цех оказался высоким, в три света, с барабанами вдоль всей длины, каждый с меня ростом, на решетчатых станинах. Они медленно поворачивались, над каждым дрожал воздух, как над плитой, только огня под ними не было никакого.

Нагревательный контур сидел в самой станине. Людей на весь цех было трое, в белых колпаках, и работы у них, похоже, было мало: ходили и поглядывали.

— Двести килограммов на барабан, — сказал Заботин. — Двадцать минут. Раньше, на угле, выходило вдвое дольше и уж вчетверо грязнее.

Зоя остановилась у первого барабана и не пошла дальше, пока ее не окликнули. Илья присел у ближней станины и заглянул под нее.

— Не трогать, — сказал Заботин без злобы, просто по привычке.

— Я и не трогаю. Только смотрю, — отозвался Илья.

За обжаркой бобы дробили, там же с них снимали шелуху. Машина была одна, но длинная. В конце ее шелуху уносило потоком воздуха вверх, в широкий раструб под потолком. Воздух этот тоже никто не гнал, ни мехов, ни колес: он просто тянул вверх, сильно. На границе его у меня зашевелились волосы на руке.

— Крупка, — сказал Заботин и показал на желоб, по которому сыпалось что-то темное и блестящее. — Это уже почти шоколад. Но пробовать не советую, горько так, что зубы сводит.

Сема все же взял щепотку услужливо поданной одним из работников ложечкой и убедился в правдивости слов Заботина, громко закашлявшись.

Потом были вальцы — измельчающие крупку валики, потом конши. Конши я запомнил лучше всего: широкие чаны, в которых тяжелые катки ходили по кругу в густой темной массе, медленно, со звуком, с каким дышит большой спящий зверь. Масса блестела. Она была уже шоколадом, только жидким, а пахла на весь цех так, что Сема перестал разговаривать вовсе, то и дело сглатывая слюни.