— Свинец, — повторил Заботин и выдохнул. Это, конечно, было дешевле, чем менять генераторы целиком.

— А почему тогда не заливают свинцом все подряд? — спросил Илья. — Если он держит.

— Потому что тяжелый, дорогой и мягкий, — сказала Зоя. — И потому что обычно незачем.

Теперь, кажется, было почти все. В слое свинца не должно быть прорех, а значит полость придется рыть без подпорок и тут инженерам придется немного поломать голову, как именно это провернуть, но я не сомневался, что у них выйдет. И это точно будет стоить фабрике меньше, чем замена даже одного генератора.

Заботин встал. Он поблагодарил всех одной фразой, но зато явно искренней и выстраданной, глядя на каждого по очереди, а мне подал руку.

— Чек вам вышлют в вашу Лавку, в Грозов. Я распоряжусь сегодня. С ощутимым бонусом, барон одобрил. И также он просил передать, что вы можете рассчитывать на него в любом деле.

— Передайте мои огромные благодарности.

Он забрал портфель, дошел до двери, но выйти не успел.

— А Кузя, все-таки? — окликнул его я. — Что это такое, вы не хотите узнать?

— Ну, духи земли? — Заботин пожал плечами. — Место-то, вы говорите, особое. Шалят.

— Нет, — сказал я. — Духов не бывает. Ни земли, ни воды, ни каких других. Магия — это одно, но мистика — совсем другое.

— Тогда что это такое?

— Я не знаю, — я пожал плечами.

— Ну и ладно, — сказал Заботин почти легко. — Главное, что с шоколадом все решено. Кузя пусть себе ходит, мы к нему даже привыкли. Часть легенды завода.

Я нахмурился. Если Кузя не имел отношения к мане из жилы и поломке аппаратов, то его появление слишком уж удачно совпало со всем этим. И мне это не нравилось.

— Федор Ильич. Мы задержимся еще на день.

Он остановился.

— Что-то не так?

— Нет. Все так. Задержимся до послезавтра, просто так, если вы не против.

— Я не против, конечно. Оставайтесь сколько хотите, гостиница оплачена. Но зачем?

— Пока не знаю.

Он посмотрел на меня, хотел спросить еще, но не спросил и вышел.

Варя тронула меня за рукав.

— Зачем? — спросила она тихо.

— Правда не знаю. Но мне кажется, что еще не все кончено.

Она не стала спрашивать дальше и я был ей за это благодарен: объяснять было нечего, кроме того, что у меня чесалось где-то под черепом.

— Так, — сказал Сема от трубы. — Если мы остаемся, то что насчет завтрака?

День прошел пусто. Мы сходили на речку в последний раз, Сема сдал кухарке корзину, вечером собрали вещи и выставили сумки к дверям номеров, чтобы утром не искать. Ничего, конечно, не случилось; я ложился с мыслью, что зря потерял день и что Варя права, а я мнительный.

Разбудил меня стук, потом голос портье за дверью, потом другой голос, который я узнал не сразу, потому что никогда не слышал его таким. Заботин. Без экипажа, без портфеля, в пальто, надетом на рубашку без воротничка, а лицо цветом было как бумага.

— Петр Алексеевич. Линия. Вторая. За ночь ее… — он поискал слово и не нашел. — Идемте. Сами увидите. Там везде следы.

Собрались за пять минут. Через площадь почти бежали, Заботин впереди; до самых ворот он молчал.

Второй линии не было. То есть между первой и третьей что-то было, но от линии осталось одно название. Лента, порванная посередине, висела с двух концов до пола. Станина сдвинута с фундамента на полметра вбок, так что болты, державшие ее, торчали из бетона голые, с рваной резьбой. Тот широкий носик, из которого лился шоколад, был не отвинчен и не отломан, а сорван вместе с куском кожуха и лежал в трех шагах, погнутый.

Формы валялись по всему полу, десятки; шоколад из них вылился, застыл лужами, темными, с матовым налетом. В лужах, на полу между ними, на станине, на стене за линией, дальше вверх по стене, на потолке над линией были следы.

Детские. Босые. Шоколадом, четкие, каждый пальчик отдельно, как на печати. По полу они бежали беспорядочно, кругами, будто ребенок бегал; по станине вверх, по сорванному носику, по кирпичной стене без единого выступа до самого потолка, а по потолку еще метра три от стены. Там они кончались. Не редели, не смазывались, просто кончались: последний след лежал посреди потолка полный, четкий, а за ним потолок был чистый.

Рабочие первой смены сбились в стороне кучкой, в колпаках, молча. Никто не убирал. Заботин, видимо, велел не трогать. Они не трогали и глядели не на линию, а на нас.

— Дух земли, — сказал Заботин негромко, стоя рядом со мной. — Разозлился. Мы его свинцом закрывать собрались, он и разозлился. Вы скажете, что духов нет, я помню. Но вы на это посмотрите и скажите мне, что это.

Я смотрел.

— Тут одно из двух: либо природа, либо люди, — сказал я. — Третьего нет. Природы, от которой линия сходит с болтов, я не знаю, но допустим. Следы детских ног природа не оставляет. Остаются люди. Либо сами, либо вещи, которые люди сделали и сюда принесли. Но в то, что артефакты могут такое натворить без участия человека, я тоже не верю.

Ася обошла разломанную линию, медленно, с ладонью над сорванным носиком, над болтами, над лужами. У стены присела, провела рукой над первым следом на кирпиче.

— Колдовства нет, — сказала она. — Ни на следах, ни на железе. Никакого. Но, Петр, руками так железо не согнет, думаю, даже Сема.

Илья был на коленях у станины и разглядывал место, где носик отходил от кожуха.

— Не инструментом тоже, — сказал он, не оборачиваясь. — Тут нет ни следа зубила, пилы или клещей. Просто оторвано.

— Федор Ильич, сторож что-нибудь слышал? — спросила Варя.

— Сторож… — он поморщился. — Он скорее всего снова спал на посту. И так как он на проходной, а это другой конец двора, тут хоть из пушки стреляй.

— А привозной генератор? — спросила Зоя. — Цел?

— Цел. К нему не подходили. Третья линия сегодня как ни в чем не бывало.

— Значит, вандалы, — сказал Заботин. Голос у него стал прежний, твердый, как в первый день. — Надо звать стражу. Уездная стража у нас в двадцати километрах, скоро приедут.

— Зовите. Пусть посмотрят, пусть опросят, кто где ночевал. — Спорить с ним было не о чем: стража тут точно не помешает. — А что нам делать дальше, я еще не решил. Мне надо подумать.

— Когда?

— Сегодня. В течение дня.

— Мы будем ждать. — Он посмотрел на разорванную ленту. — Страже я сообщу сейчас. Про линию. Про следы… — он замолчал. — Про следы тоже. Пусть пишут, что хотят.

Он ушел распоряжаться, рабочие задвигались, но к линии никто не подошел.

Я остался у сорванного носика. Он лежал у моих ног, тяжелый, литой, с погнутым краем; на его боку тоже был след, маленький, шоколадный, пяткой ко мне. Я поднял голову. Последний след на потолке был как раз надо мной, посреди белой побелки.

И что же за чертовщина тут творилась?

Обратно шли через ту же площадь, только медленнее. Заботин остался у ворот, рабочие разбрелись по двору. К гостинице мы подошли вшестером, молча.

В номере я сел у окна. Отсюда были немного видны ворота фабрики, будка проходной и угол главного корпуса с окнами второй линии. Из труб ничего не шло, поскольку цеха стояли.

Версии я перебирал по порядку. Живой ребенок отпадал сразу. Ни один ребенок не ходит по потолку и не рвет ленту конвейера, а если бы ходил и рвал, его давно увидели бы сторожа, рабочие или круги Аси. Дух места отпадал следом, об этом я уже говорил Заботину.

Оставалось, в общем, два варианта. Либо Кузя артефакт, тогда это очень странный артефакт, которому зачем-то дали детские ступни. Либо никакого Кузи нет, а следы ставит штамп, вырезанный по детской ножке, и ставит его человек.

Только штамп не объяснял линию. Станину в полтонны сдвинул с болтов не штамп. Носик сорвали вместе с кожухом не штампом. Если это делал человек, то человек с силой Семы, а такой человек на свете, насколько я знал, был ровно один.

Я вернулся к первому варианту, потом ко второму, потом, ведь надо же было чем-то заняться, снова к первому и ходил так по кругу, пока Варя не спросила, буду ли я обедать.