— Мои люди, агенты особого комитета, ловят таких уже не одну сотню лет.

— Возможно, — кивнул я. — Но дело ведь идет об артефакте государственной важности. Неужели вы не хотели бы уменьшить риск провала хотя бы на полпроцента за мой счет?

— Изложите письменно свои идеи насчет нее, подробно, и они это учтут. — Он поднял ладонь раньше, чем я открыл рот. — Петр Алексеевич, я вас услышал. Ответ прежний: вы уезжаете.

— Это приказ?

— Пока это просьба. Уважительная просьба к наследнику рода Смарагдовых.

Он сказал это мягко. Спорить дальше было бесполезно, и не потому, что он меня не понял. Он понял все, взвесил и решил иначе.

— И последнее, — сказал он. — Я закрыл дело, за которое вас полагалось судить. Но сделал я это не только из любезности. За вами услуга, Петр Алексеевич. Однажды я о ней напомню, и вы не станете спрашивать, удобно ли вам.

— Услуга какого рода?

— Посильная. Я не прошу у людей того, чего они дать не могут.

— Хорошо.

Через час нас вывели во двор. Ася щурилась на солнце и молчала, что было хуже любой ругани. Ремизовой вернули кирасу, Игнатьеву саквояж.

[Милый, вас выпустили! Как я рада, что дело не приняло худший оборот!]

«Взаимно, Лад. Взаимно».

Дело было закрыто, и стоило мне это одной услуги. Но это не значило, что я был готов с этим делом прощаться.

Гостиницу нам организовали сами люди комитета. Это был хороший каменный дом на углу тихой улицы, и из окна моего номера, если прижаться щекой к стеклу, виднелся кусок здания комитета, видимо, чтобы до нас было быстро добраться.

Билеты принесли к ужину, в плотном конверте, шесть штук. Одно место было лишним, о чем посыльный, похоже, не знал. Я положил конверт на каминную полку.

— Мы ведь не едем, — сказала Ася. Вопросом это не было.

— Пока Марк у них, а американка — нет, то не едем.

— Хорошо. А то я уже собралась с тобой поругаться.

Игнатьев остался тоже, хотя его в Грозов никто и не отправлял. Он снял номер через стену от моего, по утрам уходил «к знакомым дверям», а возвращался к вечеру, серый и молчаливый. Ремизову я спросил прямо, не пора ли ей домой.

— Меня наняли не до столицы, Петр Алексеевич, — ответила она. — Меня наняли, чтобы я вам помогала, чем смогу.

Двадцать третьего пришел тот самый молодой человек в синем мундире.

— Позвольте напомнить, Петр Алексеевич: поезд на Грозов отходит сегодня в полдень. Вы готовы ехать на станцию?

— Благодарю. К несчастью, мой помощник отравился вашей казенной кашей. Дороги он сейчас не вынесет, так что, пожалуйста, не были бы вы так любезны поменять билеты на завтра?

Сема за стеной как раз доедал вторую порцию жаркого. Молодой человек прислушался к стуку ложки, поклонился и ушел.

Двадцать четвертого, по общей договоренности, мы провозились с чемоданами так долго, что вышли из гостиницы, когда поезд уже уходил с вокзала. Через час после этого молодой человек вернулся с господином постарше.

— Его высочество настаивает, — сказал тот. — Следующий состав через восемь дней, но комитет готов дать вам экипаж и охрану до самого Грозова.

— Я бы с радостью. Только у Павла Кузьмича открылась рана на руке, и много суток тряски по тракту лекарь ему запретил.

Игнатьев, надо отдать ему должное, вышел на этот разговор сам и предъявил окровавленную (залитую клюквенным соком) перевязь.

Двадцать пятого господин постарше пришел один, без поклона.

— Это уже приказ, господин Воронов. Вам надлежит покинуть столицу в двадцать четыре часа.

— Приказ я выполню, — ответил я. — Принесите его на бумаге, с подписью того, кто приказывает. Я кавалер, и выслать меня из города на словах не может никто.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, развернулся и вышел. А на следующий день, в восьмом часу утра, в дверь постучали так, что проснулся весь этаж. Молодой человек в синем мундире стоял на пороге без папки и без фуражки. Дышал он ртом.

— Петр Алексеевич, его высочество просит вас прибыть. Немедленно. Экипаж внизу.

В кабинете Николая на этот раз было людно. У стола ждал сухой седой человек в полевой куртке, стриженный под ежик. По тому, как он держал руки за спиной, я понял, что это военный. Рядом, на краешке стула, сидел тихий человек лет сорока с лишним, в сатиновых нарукавниках. Николай был в сюртуке, застегнутом на все пуговицы.

— Садитесь, Петр Алексеевич. Ваши упорные попытки не выезжать из города в конце концов сыграли вам на руку. Садитесь и слушайте, потому что произошло то, о чем вы и говорили.

— Я весь внимание, — заявлять внучатому племяннику императрицы: «Ну я же говорил», — было бы очень глупо, хотя, признаюсь, очень хотелось.

— Итак, для вас начну с начала. Активатор Грани Стали держат не во дворце. Он спрятан в тайнике, в часе езды от города. Заряжать его начали двенадцатого июля, в тот день, когда Игнатьев сообщил из Грозова, что клинок будет привезен вместе с человеком, к кому Грань привязана. Зарядка занимает три недели, и срок выходит завтра. А сегодня ночью в тайнике подняли тревогу. Изнутри. Кто-то прошел мимо караула в комнату с активатором, заперся там и обещает уничтожить прибор.

— Кто-то?

— Ваша знакомая американка. Требование у нее одно: матрица, иначе прибора не станет. Заявила, что дает нам шанс схватить ее в момент передачи матрицы, иначе Грань Стали останется ничейной. Это командир моей опергруппы, — сказал Николай, указывая на военного, тот качнул головой в приветствии. — А это Тимофей Русланович, наш артефактор, — Горин привстал и кивнул. — Мы обсуждаем план захвата. От вас, Петр Алексеевич, не требуется ничего конкретного, но если будут какие-то мысли, не стесняйтесь, высказывайте.

На столе перед ним лежал длинный лист с тайником вид сверху: люк, лестница, караульная, коридор насквозь через три комнаты и последняя комната, чуть больше остальных, а посреди комнаты квадрат, заштрихованный красным. Я слушал объяснения командира насчет группы захвата и всего прочего, и смотрел на этот квадрат, видимо, обозначавший активатор.

— Что собой представляет активатор, на вид? — спросил я у него в конце концов.

— Тумба метр на метр, высотой по пояс, в середине паз под клинок: ее строили одновременно с заготовкой, одну под другую.

— И как быстро идет активация?

— Практически мгновенно, если привязка уже готова.

Точно так же вышло когда-то у меня, под Глухим мостом. Вставил перстень в гнездо, подержал, и на этом все кончилось, я даже испугаться не успел. Но вопрос был не поэтому задан.

— И чем она собирается разнести такую тумбу? — спросил я у командира.

— Взрывчаткой. Обмотала по кругу, в три ряда. Мои люди успели разглядеть через дверь, пока она ее не захлопнула. В левой руке у нее коробка, проводов от коробки нет.

— Коробка с с портсигар величиной?

— С одной. — Он нахмурился. — Вы ее видели?

— Две с лишним недели назад похожая схема висела на шее у девушки, которую я выменивал на клинок. Кожаная полоса, в замке заряд, у хозяина коробочка с одной кнопкой. Это работа Савельева, теперь он у нее в помощниках. Насколько я понимаю, нажатие кнопки с вливанием маны отключает устройство, а без маны — детонирует.

— Для захвата это ничего не меняет, — ответил командир, подумав. — Дверь выносим зарядом, входят трое, стрелок бьет по левой руке. Одна там кнопка или десять, она не успеет…

Николай поднял палец. Командир как раз набрал воздуха для следующего слова, да так с открытым ртом и остался.

— Один вопрос, — сказал Николай. — Я об этом не задумывался, пока Петр Алексеевич не сакцентировал внимание. Каким образом она протащила такую гору взрывчатки через все эти кордоны? — он указал на комнаты перед последней, на лестницу, караульную? Вы предполагали некий артефакт, возможно колдовской амулет, но я сильно сомневаюсь, что нечто подобное возможно не только для человека, но еще и для кучи пороха.