[Милый…]

«Молчи».

— А через много лет, если вдруг найдет способ вернуть все как было, дверь снова откроется, комната вернется, и в нее войдет кто-то со свечой. И увидит то, что от вас останется. Оно будет живое. Оно будет сидеть в углу и просить о пощаде, а может быть о смерти, только слов у него к тому времени уже не будет. А потом дверь закроют снова, потому что такое никому не нужно.

На складе стало очень тихо. Сема у ящиков не шевелился. Ася стояла, сложив руки, пялясь мне прямо в лицо, видимо пытаясь понять, играю я или говорю чистую правду. Жаров провел ладонью по затылку и вздронул всем телом.

[Ты меня пугаешь, милый.]

«Значит хорошо сработает».

Пленник не отводил от меня глаз. Он искал во мне вранье и не находил: я говорил это ровно так, как говорил бы правду. Девять десятых было выдумкой. Одна десятая нет, и ее он, наверное, почувствовал.

— Нет! — сказал он наконец. — Нет! Не надо, пожалуйста! Я расскажу. Все, что знаю. Спрашивайте.

— Правильный выбор, — сказал я и встал.

Жаров сел обратно. Он не сказал мне ни слова, но высокомерия во взгляде больше не было.

— Имя.

— Джон.

— Джон, а дальше?

— Джон Сильверс.

— Откуда?

Он помедлил.

— Из Штатов.

Вот и призвук. В этом мире я встречал не так много американцев, но акцент оказался очень знаком.

— Давно здесь?

— Девять лет.

— Кто вами командует?

— Босс.

— Имя.

— Не скажу. Не потому что не хочу. Потому что не знаю настоящего.

— Тоже из Штатов?

— Да. Приехала недавно, языком владеет довольно мало. Все, что здесь требовалось, делал я. Людей нашел, дом снял, экипаж купил, артефакты купил. Все через меня. Ну, кроме денег.

— Зачем вам мастер? Зачем кортик?

— Не знаю, — сказал Джон, и это, по всему, была правда. — Мне не говорили. Я не спрашивал.

— Где сейчас босс?

— Не знаю. И не узнаю. Раз вы меня схватили, босс не покажется ни в одном месте, которое известно мне. Она не сильна в русском, но она очень умна. Можете не искать.

— Второй человек. Которого вы взяли раньше и допрашивали на складе на Обводной улице? Он жив?

— Живой. Был живой, по крайней мере, вчера, когда я его видел в последний раз.

— Как он выглядит?

— Сорок лет, может, чуть больше. Невысокий, с меня. Полненький такой. Лысина на полголовы, остальное черное. Очки, но их у него отняли. Руки маленькие, как у женщины.

Я слушал и запоминал. Впервые за два года у человека, чьи письма я читал вслух, появилось лицо.

— Что вы будете делать дальше? — спросил Жаров.

— Ничего. Я здесь.

— Что будет делать босс, я имею в виду?

Джон подумал.

— Искать нового мастера. Того, худого, вы забрали. У босса был список. Кто в Грозове может сделать такую работу. Короткий.

— Кто в нем?

— Третьяковы. Первыми. Потом Васильева. Потом Воронов. Потом Грачев. Все.

Мою фамилию он назвал, не глядя на меня, строчкой из бумаги. Для него это и была просто строчка.

— Воронов, — сказал я. — Вы его знаете в лицо?

— Нет. Знаю имя. Не видел никогда.

Я задержал на нем взгляд еще на несколько секунд. Кажется, не врал.

Жаров задал еще с десяток вопросов: сколько людей, кто где жил, кто платил бойцам, где брали артефакты. Джон отвечал одинаково, без охоты и без запирательства. Потом Жаров встал.

— Хватит. Утром продолжим.

Кляп вернули. Лавка снова прижала его к полу. Мы вышли, оставив на складе свет.

[Я его буду держать. Не отпущу ни на секунду.]

«Знаю. Спасибо».

[И то, что ты говорил. Про комнату. Ты же так не сделаешь?]

«Нет. И я не думаю, что это сработало бы».

[Согласна. Наверное.]

В комнате отдыха было тепло, и первые минуты никто ничего не говорил. Сема сел на пол у стены, Ася на подлокотник кресла, Жаров в угол, откуда видна дверь, я на диван, Варя рядом. Чай принесла она же, я не уследил, когда.

— Итак, — сказал Жаров. — Что мы имеем.

— Дмитрия, — сказал я. — Живого. Это главное, и это, по большому счету, все.

— Где второй, неизвестно.

— Неизвестно. Известно только, что он жив, что он толстый, лысый и в очках и что он им все еще нужен. А еще им нужен мастер: Дмитрий к работе так и не приступил. Искать их бесполезно. Надо, чтобы они пришли сами.

Жаров поднял голову.

— Продолжай.

— Список. Четыре имени. Третьяковых вычеркиваем, к ним они больше не сунутся, да и Дмитрий теперь под охраной. Остаются Васильева, Грачев и я. Если Васильеву и Грачева закрыть так, чтобы это бросалось в глаза с улицы, кордон, стража, ваши люди, что угодно, у них остается один мастер, к которому можно прийти.

— Ты, — сказала Варя.

— Я.

Варя поставила чашку на колено и не отпустила ее.

— Опять ты, — сказала она.

— Опять я. Правда, теперь дома.

— Сегодня ночью ты полез в чужой дом, где было неизвестно сколько людей. А теперь ты хочешь, чтобы эти же люди пришли сюда. — Она говорила ровно, глядя в чашку. — И это ты называешь осторожностью?

— Я называю это выбором. Не самым, конечно, веселым.

Я повернулся так, чтобы видеть ее лицо, а не чашку.

— Там были чужие стены. Здесь я знаю каждую доску, и дом знает меня. Если мне выбирать, где с ними встретиться, я выберу свой дом.

Варя подняла на меня глаза и ничего не сказала.

— А по-моему, все правильно, — сказала Ася с подлокотника. — Мы их тут ждем, они к нам идут. Хоть раз не мы к ним. Надоело уже.

Сема кивнул и промолчал. Он устроился на полу у стены, вытянув ноги через полкомнаты, и трогал бровь.

Жаров поставил чашку на столик.

— Допустим. Тогда так. Утром я еду к Дмитрию Третьякову за показаниями.

— Он же их не разглядел? Они были в масках.

— Он был у них сутки. Этого хватит на бумагу. — Жаров достал пачку, повертел, как всегда, и убрал обратно. — Похищение мне все равно не спрятать, заявление подано, половина улицы сбежалась. Раз так, буду шуметь там, где мне выгодно. В показания впишу от себя, что их интересуют мастера по тонким контурам. Назову Васильеву и Грачева. А дальше по бумаге организую охрану. Кордон у мастерской Васильевой, кордон у Грачева, стража на улице, наши люди во дворе. Открыто, с фонарями и с проверкой прохожих. Или им скажут свои в службах, или они просто пройдут мимо и посмотрят.

— И останусь я, — сказал я.

— Остаешься ты. — Жаров помолчал. — Мне это не нравится, для протокола говорю.

— Учтено. Мне тоже. Тоже для протокола.

— Тогда сиди дома. Ни выездных заказов, ни поставщиков, ничего, что уведет тебя за дверь. И клиентам на глаза лучше тоже не показывайся. Если хоть один из ушедших ночью узнает тебя в лицо, затея прогорит.

— Завтра мне надо будет отлучиться один раз, — сказал я. — С тобой же, до больницы.

— К Третьякову?

— К Кряжину.

Жаров поднял бровь.

— Ремизова у карет сказала правильную вещь, — сказал я. — Человека к нему надо искать заранее, не когда выпишут. Я хочу поехать посмотреть, может ему что понадобится.

— Это не может подождать? — нахмурился Марк. — Ничего с ним не случится, к нему я на всякий случай тоже поставлю пару людей.

— Я не хотел бы откладывать, — вздохнул я. — Он все-таки ради моего дела под залпы выскочил. Это как-то не по-человечески, что ли. Если мы выедем пораньше, и никто не будет знать, кто я, меня по идее не должны соотнести с Петром Вороновым, раз даже этот Джон моего лица не узнал. Но если скажешь, что это слишком рискованно, тогда ладно.

Жаров помолчал.