— А если уронить?

— Ронять не советую. Стекло.

— Ишь ты, — сказал он и наклонился к листу. — Ишь ты. Как при отце.

Варя за соседним прилавком раскладывала ярлыки по ящику и подняла голову на скрип пера.

[Он сейчас спросит, можно ли научить его писать другим почерком. Скажи, что нет.]

— А почерк можно другой поставить?

— Нет. Почерк у него свой.

Дверь стукнула. В зал влетел мальчишка лет десяти, босой, с конвертом в руке. Такие мальчишки приходили ко мне с одним и тем же: кремовый конверт, каллиграфия на лицевой стороне, ни обратного адреса, ни имени.

Я протянул ему монету, он сунул конверт мне и вылетел прочь.

Заказ, решил я. Новый заказ, новый прибор в коробе, схемы на восьми листах и срок в две недели, из которых первую неделю я потрачу на то, чтобы понять, что он мне прислал. Я вскрыл конверт ногтем, не отходя от прилавка.

Почерк был тот же, но одновременно другой. Я помнил его по трем письмам: ровный, с одинаковым наклоном, буква к букве. Здесь буквы бежали, строки заваливались вправо, в двух местах перо прорвало бумагу, последнее слово было смазано пальцем, пока чернила не высохли.

Строк было три.

'Мне нужна ваша помощь. Обводная улица, четырнадцать. Приходите как можно скорее и никому ни слова.

Вопрос жизни и смерти'.

Три строки я прочитал еще раз, сложил лист по старому сгибу и убрал его в нагрудный карман, рядом с портсигаром.

[Это он, милый. Рука его.]

«Я тоже узнал».

Зал после клиента с пером опустел: полдень, солнце в верхних окнах. Варя за соседним прилавком сложила ярлыки в ящик и оставила его открытым.

— От кого? — спросила она.

— От Покровителя. Помнишь, я рассказывал?

— Помню. Это заказ?

— Нет. Ему нужна помощь.

— Какая?

— Не написал. Написал адрес и «как можно скорее».

Варя перевела взгляд с моего кармана на меня.

— И ты поедешь?

— Поеду.

[Милый, а если это ловушка? Я обязана спросить. Три письма, и во всех трех он был вежливый и ужасно занудный, а тут вот это. Я не знаю, что думать.]

Об этом я думал тоже. Но человек, приславший мне две работы, выполнимые в Грозове только моими руками, и оба раза заплативший тем, чего нельзя купить, был осведомлен обо мне лучше любого за пределами этих стен. Захоти он мне зла, ему хватило бы одного письма в МОЛОТ.

Ловушку я не исключал. Но считал ее маловероятной, а «как можно скорее» стояло в письме черным по кремовому.

— Один? — спросила Варя.

— С Асей и Семой.

— Хорошо, — сказала она и закрыла наконец ящик. — Тогда я спокойна. Зал на мне.

[Ася в саду, Сема на складе. Позвать?]

— Позови.

Ася пришла из сада с землей на пальцах и с ножницами в руке, Сема со склада, в фартуке. Письмо я дал Асе. Сема прочитал через ее плечо.

— Обводная, четырнадцать, — сказала Ася. — Это за угольными складами.

— Когда ехать? — спросил Сема.

— Сейчас. Что там, я не знаю, так что готовьтесь к худшему.

— Огонь всегда со мной, — сказала Ася и раскрыла ладонь. Сине-зеленый огонек над ней вспыхнул и погас.

Сема проверил кругляш на шнурке под рубахой, Ася тронула брошь на вороте. Портсигар с мотыльком уже был в кармане, на всякий случай.

Извозчика взяли на углу набережной. Ехали через весь город: за последними каменными домами улицы пошли ниже, потом пошли заборы, потом угольные склады, черные горы за дощатыми стенами, серая пыль на листьях, воз с углем навстречу. Обводная начиналась там, где кончалась мостовая.

Перстень я надел в дороге, вынув из жилетного кармана.

Ехать одному, как, наверное, хотел бы он, я не собирался. Человеку в беде деликатность ни к чему. Ему пригодятся руки Семы и огонь Аси.

При этом спасти его мы были обязаны. Если его убьют, вместе с ним может уйти то, чего мне никто больше не скажет. Не про Грани, не про Чернильницу: про то, чего я про собственный дом до сих пор не знаю.

Номер четырнадцать был последним на улице: низкий длинный склад с просевшим коньком, серые доски крыши, ворота во двор на одной петле, за ними колея и крапива по обе стороны. Извозчик остановился, не въезжая.

— Ждать? — спросил он.

— Ждать. За время заплачу.

Дверь склада была одна, широкая, на висячем замке. Сема взялся за дужку и подергал: замок не поддался.

— Колдовать? — спросила Ася. — Я снаружи могу, тихо.

— Не надо. Сема.

Сема взялся второй раз, уже двумя руками, и потянул на себя. Петля вышла из дерева вместе с шурупами. Замок повис на дужке у него в кулаке. Он оглядел его и положил у порога.

Внутри было темно. Окна заколочены, свет только полосами из щелей, запах угля и сырой соломы, под ногами доски. Ася зажгла огонь над ладонью и подняла руку; синий свет прошел по стенам до задней стены и не дошел до углов.

Перстень показывал пустоту.

— Пусто, — сказал я. — Живых нет.

— Мертвых?

— Тоже, вроде.

Разошлись: Сема вдоль левой стены, Ася с огнем посередине, я справа. Пустые полки, бочка без дна, гнилая солома, лестница на чердак без половины ступенек.

Стул нашла Ася: один, посреди задней части, лицом к двери, веревки на ножках и на спинке. Она поднесла огонь ближе.

Веревки были обрезаны, не развязаны. Концы свежие, ворс не успел слежаться. Там, где они терлись о дерево, оно было вытерто до светлого. На полу перед стулом, чуть правее, темнели капли. Немного, десятка полтора, и одна полоса, где кто-то наступил.

— Держали связанного, — сказала Ася. — И не час. Возможно, били и пытали.

— Почему не час?

— Дерево. Он ерзал долго, стул не новый, но такую полосу за час не натрешь.

— Кровь свежая, — сказал Сема. — Вчерашняя бы почернела.

Он присел у капель на корточки, не касаясь их. Ася светила ему сверху. Я обошел стул кругом. Развязывать не стали: торопились. Стул после себя не убрали: возвращаться сюда не собирались.

По крови выходило несколько часов, не сутки. Пока мы читали письмо и ехали, он еще был здесь, или его выводили за дверь.

Воздух вокруг стула нес ману. Редкую, уже расходящуюся, ее хватило бы на час, а потом ее не нашел бы никто. Чья, я не разобрал.

— Ася. Здесь мана. Слабая. Посмотри своим.

Ася повела ладонью над стулом, не касаясь.

— Есть, — сказала она. — Не наше. Что-то было включено рядом.

Сема поднял голову от капель.

— Или его пытали артефактом.

Вышли во двор. Я пошел от двери к воротам по колее. Две узкие колеи, к выезду глубже: отсюда карета уходила уже с грузом. В пыли под перекладиной отпечаток обода с трещиной.

[Колея узкая, городская. Ушла отсюда, не пришла: у ворот след глубже, чем у двери.]

«Ага».

— Он знал, что его сюда привезут, — сказала Ася. — Раз написал адрес.

— Письмо опоздало. Мы тоже.

— Искать карету? — спросил Сема.

— Да какой там. И я не сыщик и не герой. Карету найдет стража.

Сема провел взглядом по колее до дороги и обратно.

Ася обернулась от ворот.

— Стража? Ты зовешь стражу туда, куда тебя позвали с «никому ни слова»?

— Зову.

— Он же просил.

— Он просил меня. Стража будет искать карету, а не его письмо. Про письмо им незачем знать.

— Они спросят, зачем мы сюда пришли.

— Ответим.

Ася подошла и встала передо мной.

— Ты понимаешь, что если его увезли те, кто может увезти такого, как он, то стража может оказаться с ними заодно?

— Понимаю. Поэтому стража получит стул и кровь, а Жаров получит письмо.

Она отошла, кивнув.

Ася была права: стража могла быть в доле. Но наряд, который ищет карету по заявлению кавалера, оставляет бумаги. Если его увезли и это почему-то важно, кому-то, возможно, придется вычеркивать мое заявление из протокола, и это уже след. Да и в целом лучше не одна голова и не три, а тридцать три.