Ася прошла вдоль стены с мелом, присела у каждого генератора, провела на бетоне короткую черту, подождала, стерла ладонью.

— Пол чистый, — сказала она. — Генераторы тоже. Это не колдовство, Петр.

Сема положил ладонь на бетон рядом с первым генератором, туда, где только что была моя.

— Теплый, — сказал он. — Все остыло, а он теплый.

Это было хорошее замечание. Но делать нам тут уже было нечего. Мы вылезли обратно и, хотя на всякий случай решили довести патрулирование до конца, имея тонкую надежду все-таки поймать Кузю, основная часть нашего присутствия была уже окончена.

В шестом часу зашуршал замок. Заботин вошел, в том же пальто, с порога оглядел нас всех по очереди, будто пересчитывал, все ли живы. Все были живы, только не выспались.

— Ну? — сказал он. — Узнали?

— Кое-что. Не совсем то, что вы хотите услышать, вероятно, но кое-что.

Мы отошли в блок отдыха, где Сема уже ставил на трубу чайник, привезенный из гостиницы вопреки всему, даже здравому смыслу. Заботин сел на лавку напротив меня, портфель поставил между ног.

— Ваши генераторы, — сказал я, — стоят выключенными, все четыре. И при этом они отдают ману в сеть, которая, предполагаю, накапливаясь в аппаратах, то и дело их ломает. По идее так не бывает, а значит ману производит не генератор, а что-то под ним, но я не смог понять, что именно.

Заботин помолчал. Потом переспросил медленно, как переспрашивают цену, которую не расслышали:

— И это… — он подбирал слово, — и это причина? Соль, хина, все это?

— Не могу быть уверен. То, что я сказал — это просто теория. Я вижу, что есть аномалия. Связано ли это с порчей, я доказать не могу. Но проверить можно, и для вас, думаю, это будет не недорого.

— Как?

— Отрезать поток. Взять другой достаточно мощный генератор и запитать от него одну линию. Только одну. Отключить ее от вашей генераторной совсем. Вы сказали, что за день каждая линия хоть раз, да дает сбои.

— Практически всегда, очень редко бывало иначе.

— Ну и вот. Если за день или два эта линия ни разу не даст гадкого вкуса, а остальные дадут, вы будете знать, откуда беда. Если даст как все, значит, я ошибся, и надо будет думать дальше.

Заботин задумался на некоторое время, но вряд ли причина была в том, что он не хотел следовать моему совету, просто прикидывал, как это сделать. Все-таки даже одну линию было невозможно запитать от обычного бытового генератора, каким бы мощным он ни был.

— Это возможно, — сказал он наконец Заботин. — Генератор я найду. Если это будет правдой… Петр Алексеевич, это ведь несравнимо. Вы понимаете? Замена генераторов против того, чтобы менять всю фабрику. Это вообще ничто!

— Пока это только проверка.

— Пусть, конечно, проверка. Я договорюсь о генераторе сегодня, привезут через день-два, поставим, проверим. Если сработает, дальше ваше слово. Если не сработает, — он развел руками, — тогда вам думать дальше.

— Мы останемся, конечно.

Он поднялся, и уже с портфелем в руке спросил, глядя не на меня, а куда-то в цех:

— А Кузя?

— Ничего. Следов нет. Мы его не видели и ничего про него не поняли. Круги стоят, ни один не тронут.

— Ну, как я и говорил. Пока его ждут, он не появится.

Смена входила в цех, пока мы выбирались к выходу: белые колпаки, разговоры, кто-то щелкал рубильниками у стены, свет включался по рядам, ряд за рядом, от дальнего конца к нам.

Третья линия уже пошла, лента побежала, из носика потянулась первая темная струя в первую форму. Мы прошли мимо нее гуськом.

Три дня мы отдыхали. Делать в Марьино было нечего, и мы честно бездельничали. Спали до полудня. Потом Сема отправлялся на гостиничную кухню, договаривался с кухаркой и возвращался с огромной корзиной еды.

Мы уходили за городок, где за последней улицей рабочих домов начинался лес, а в лесу через четверть часа была речка, мелкая, с песчаным дном и одной поваленной сосной вместо моста. Там и сидели до вечера.

Илья писал в тетрадь и рисовал контуры темперирующей машины по памяти, Зоя рядом рисовала генератор, тоже по памяти, потом они сверяли рисунки и ругались. Мы лежали на покрывалах, играли в бадминтон, которому всех научил я.

Ася с Варей два раза ходили в единственную лавку Марьино и оба раза вернулись с наборами шоколада и мыла в форме шоколада. Смотреть в городке было нечего.

На третий вечер, когда все разошлись по номерам, ко мне постучал Сема.

— Можно?

— Заходи.

Он вошел, прикрыл дверь и очень долго не садился. Постоял у окна, зачем-то потрогал занавеску, потом стул, сел все-таки на стул, на самый край; стул под ним скрипнул.

— Петр Алексеевич, мне посоветоваться надо.

— Давай.

— Я хочу Асе предложение сделать.

Он сказал это и посмотрел на меня так, будто ждал, что я сейчас скажу «нельзя». Я, конечно, не сказал ничего. Он продолжил, быстрее:

— Вы вот сделали. Николай сделал. А я признался первым, раньше вас обоих, и ухаживал до этого почти год, и ничего. Она меня любит, я это знаю. Я ее люблю, это все знают. Тут я ни разу не сомневался.

— Тогда в чем вопрос?

— В том, что я тянул. — Он помял шапку, которую зачем-то принес с собой. — Понимаете, теперь неловко. Она же спросит: а чего ты так долго думал? И будет права.

— Спросит, — согласился я. — Ася спросит обязательно. И что ты ответишь?

Он молчал.

— Сема. Ты чего год ждал? Я тебя не допрашиваю и не пытаю, сам хочу понять, честно говоря. Только не говори, что боялся. Я тебя знаю, ты ничего не боишься, кроме голода.

— Я не боялся. — Он даже обиделся немного. — Я с первого дня знал, что она моя, и она знала. Не в этом дело.

— А в чем?

Он подумал, как отвечать, а ответил не на вопрос:

— У вас свое все. Дом ваш, дело ваше. Николай тоже: фирма, статус, деньги. А у меня что? Я живу в вашем доме, работаю у вас, ем вашу еду, ну то есть свою, я же готовлю, но продукты ваши. Я ведь уже ем больше, чем зарабатываю, не думайте, что я не понимаю. У отца трактир, но это его трактир, не мой, я сам выбрал Грозов и Хозяюшку. Я все хотел прийти к ней и сказать: вот, смотри, это мое, а теперь будет и твоим. А своего у меня нет. Все, что у меня есть, это я сам.

— Это очень немало.

— Это немало для того, чтобы быть вместе, но для семьи… — Он посмотрел на шапку. — Я думал, накоплю. Года за два, за три. Что-нибудь свое: дом маленький, лавку, не знаю. И тогда приду к ней.

— А теперь?

— А теперь Эльм.

Больше он про Эльма ничего не сказал, и я, разумеется, не спросил. Мы оба знали, что Эльм сказал и сколько дал ему срока.

— Даже если все получится, обдумав все, я не хочу больше ждать. Дом потом, может, будет, может, нет. А она есть уже сейчас.

— Ну, это, думаю, правильное решение, — кивнул я. — Но тогда о чем хотел посоветоваться?

— Кольцо.

— Что кольцо?

— Какое оно должно быть? Я в этом ничего не понимаю. Куплю не то, и она всю жизнь будет носить не то. Вы разбираетесь. Скажите, какое купить.

— Нет, — отрезал я.

— Почему?

— Я тебе могу сказать, какое будет плохое, например, с камнем размером с орех, чтобы все видели, это была бы полнейшая безвкусица. Но какое будет хорошее, я не знаю. Это ваше, вас двоих. Тут не советуют.

Сема как-то сник.

— Вы же сами себе делали.

— Именно что сам себе. Я хотел Варе именно такое, а такого не продавали.

Он молчал долго, потом кивнул.

— Один совет все-таки дам, если хочешь.

— Хочу.

— Не мерь по Варе и не мерь по Ларе. Ни по камню, ни по цене, ни по тому, как они носят. Мерка одна: вы двое. Что подходит вам, то и правильно, даже если оно из гвоздя.

— Из гвоздя она не примет.

— Ты меня понял.

— Да…

Он встал. Стул скрипнул еще раз, уже тише.

— Спасибо, Петр Алексеевич.

— Поздравляю. С решением. Оно правильное, и она скажет «да», ты это знаешь.

— Знаю. — Он взялся за ручку двери и обернулся. — А что ей сказать, когда спросит, почему тянул?