Вокзал накрывала стеклянная крыша на чугунных ребрах. И вот уже под ней уместился бы весь наш состав в длину вместе с тягачом, и еще осталось бы место для одного такого же.

Носильщики бежали вдоль вагонов с тележками. Жаров сошел на платформу сам, без чужой помощи, он уже почти полностью пришел в себя, оглядел толпу единственным глазом слева направо и кивнул мне на ближнюю колонну.

Трое от колонны уже направлялись к нам. Серые сюртуки одного покроя, одинаковые шляпы, у старшего под мышкой тонкая папка. Он остановился в двух шагах и приподнял шляпу.

— Кавалер Воронов? Особый комитет. С прибытием. Вас и ваших спутников просят проехать с нами, экипажи ждут у бокового выхода. По распоряжению руководства.

— Какого?

— Высшего из возможных.

Больше он не спросил ничего: ни кто из нас кто, ни сколько нас, ни зачем мы приехали. Игнатьев кивнул ему как знакомому и пошел к выходу первым. Собственно, он им все и сообщил еще из Грозова, и не схватили нас в поезде лишь из уважения к нему (по его словам) и чтобы не поднимать панику.

Нас рассадили по двум закрытым экипажам. Мне достался первый, вместе с Жаровым, Игнатьевым и старшим в серой шляпе. Сему, Асю и Ремизову посадили во второй.

Шторки нам оставили открытыми, так что хотя бы можно было насладиться видами столицы. Улицы здесь были почти вдвое шире грозовских, и все равно экипажи двигались в три ряда, подолгу застревая на перекрестках.

На углу у булочной играл волынщик, и прохожие обращали на него не больше внимания, чем в Грозове на шарманщика. У женщин на рынке платки были повязаны по-нашему, зато подолы и вороты у каждой второй расшиты красными ромбами и оленьими рогами. Мясной ряд торговал олениной, рыбный копченым тайменем, а между ними рыжий детина продавал с лотка овсяные лепешки.

Здание комитета вывески не имело вовсе. Серый дом в четыре этажа на тихой улице, часовой в будке, ворота во двор. Ворота сомкнулись за вторым экипажем, и во дворе нас сразу развели: меня в одну дверь, Жарова с Семой в другую, Асю с Ремизовой в третью.

Игнатьева увели последним и отдельно. Перед дверью он обернулся ко мне и развел здоровой рукой.

Допросная была на втором этаже, с окном во двор. Стол, два стула, графин с водой, на стене портрет государыни в молодости. Решетки на окне не имелось, но я видел, что ее заменяет: в раму был вделан замкнутый контур, тонкий, очень дорогой работы, не только сигнализирующий о попытке бегства или проникновения, но и бьющий разрядами маны.

Ждать пришлось часа два, и графин я за это время ополовинил. Следователь оказался плотным человеком лет пятидесяти, с гладко выбритой головой и очками в стальной оправе, в таком же сером сюртуке, как у тех троих на вокзале. Он сел, развязал тесемки на папке и достал перо. Писал он сам, без секретаря.

— Воронов Петр Алексеевич, кавалер, город Грозов, набережная Тихого канала, дом семь. Верно?

— Верно, — кивнул я.

— Пятнадцатого июля сего года в Грозове вы передали иностранной подданной клинок с нанесенными контурами. Заготовка клинка принадлежала короне. Это тоже верно?

— Верно. Контуры наносил я сам.

Он поднял на меня глаза над очками.

— Вы признаете это вот так, сразу?

— Мне нечего прятать, я затем и приехал. Давайте я расскажу по порядку, а вы запишете. У моего друга украли девушку. За нее потребовали клинок с контурами и дали семь дней. Я нанес контуры, привязал клинок к своему человеку и только после этого отдал. Без этого человека у нее в руках просто нож. Девушка дома, живая. А я сел в поезд и привез вам носителя, свидетеля и все, что знаю сам, добровольно и без малейшего желания что-либо прятать.

— То есть носителя вещи, которую делали для престола, выбрали вы. У себя в мастерской, никого не спросив.

— Спрашивать было некого. Государыни в Грозове не было. Была американка с заложницей.

— Вы могли обратиться к властям.

— Мог. Но в таком случае я не мог быть уверен, что девушка вернется живой. За три дня до того эта женщина держала нож у горла моей невесты, в моем собственном доме. Я посчитал, что человеческая жизнь стоит дороже любых артефактов.

Он записал. Перо у него бегало быстро, без клякс. Переспрашивать ему не понадобилось ни разу. Потом он отложил лист и сцепил пальцы на папке.

— Теперь послушайте, как это читается в законе, Петр Алексеевич. Изделие государственной важности передано агенту чужой державы. Добровольно, из рук в руки, при свидетелях. За такое не штрафуют и в ссылку не отправляют.

— Читайте как хотите. Я бы и второй раз сделал то же самое.

— С вами приехали пятеро. Каждый из них пойдет по этому делу соучастником, так или иначе. Девица ваших лет, мальчишка двадцати лет от роду, детектив МОЛОТа, которому еще служить и служить. О них вы подумали?

— Они просто присутствовали при принятии мной решения. Ефросинья и Семен работают на меня, Марк… скажем так, он поддался моим словам о важности человеческой жизни, за что я не собираюсь его винить, но его, думаю, вы в любом случае не будете наказывать также как нас, все-таки он — новый владелец того артефакта, хоть пока и не активированного. Так что решение принимал я один. Так и запишите.

Он записал и это, слово в слово. Потом перевернул лист.

— Господин Игнатьев час назад дал показания. Они расходятся с вашими.

— Тогда вам повезло куда меньше моего. Мне Павел Кузьмич за время нашего знакомства ни разу ни в чем не соврал. И в чем же расходятся наши показания, позвольте узнать?

Он не ответил. Я ждал, он тоже. Во дворе под окном сменился часовой, и я успел досчитать шаги развода до конца.

Никаких расхождений, разумеется, не существовало. Он это знал, я тоже. Прием был старый. Жаров во время допроса Джона работал куда тоньше.

Следователь снял очки, протер их платком и надел обратно.

— Хорошо. Решение по вам такое. Вы и ваши спутники остаетесь в этом здании. Пока вражеская шпионка не окажется под стражей, а клинок там, откуда его взяли. После этого будет суд.

— Я кавалер. Меня нельзя держать под замком без железных улик.

— Улики вы мне сами продиктовали, — он тронул исписанный лист. — Железнее не бывает. Подпишете вы их или нет, разницы уже никакой.

— Срок хотя бы назовите. Неделя? Месяц? У меня в Грозове дом и торговля.

— Храбритесь? — он хмыкнул, прочитав уже меня. — Можете забыть о Грозове и торговле. Я вообще сомневаюсь, что вы когда-либо выйдете на свободу.

Он начал складывать листы в папку. Делал он это аккуратно, уголок к уголку, и на меня больше не смотрел.

Человек он был неглупый и даже не злой. Решать мою судьбу ему никто не поручал, только оформить. Я посмотрел на свою руку. Перстень я надел еще по дороге сюда. Камень при здешнем свете казался почти черным.

Я стянул его. Шел он туго, на суставе пришлось провернуть. Я положил его на стол между графином и папкой, камнем к следователю.

Он перестал складывать листы.

— Что это?

— Перстень. Покажите его кому-нибудь из Романовых. Кому угодно из фамилии, кто сейчас в городе.

— Вы предлагаете мне беспокоить государеву фамилию из-за кольца арестованного?

— Я прошу как кавалер, уверяя, что это может изменить не только мою судьбу, но и исход дела с американкой. Ошибся я, значит, заберете себе или продадите.

Он долго разглядывал камень, не прикасаясь. Потом вынул из кармана тот же платок, которым протирал очки, накрыл им перстень, взял через ткань и поднялся. Папку он забыл на столе. От двери вернулся за ней, забрал и вышел уже с обеими руками занятыми, так что дверь за ним притворил часовой.

На пальце у меня осталась белая полоса.

За мной пришли, когда во дворе зажгли фонари. Следователь так и не появился. Двое в сером провели меня по лестнице вниз, потом длинным коридором с одинаковыми дверями. Обыскали меня вежливо и быстро. Резцы и складной нож забрали, а часы старший только открыл, послушал ход, защелкнул крышку и вернул.