— Нет, ладно. Не хорошо, конечно, но, думаю, не критично. Поехали тогда прямо сейчас, пройдем по моему пропуску, раньше приемных часов.

— Поехали.

Шестая городская больница находилась за рекой, длинное желтое здание с двумя флигелями и липами вдоль ограды. В приемные часы у ворот толпились с узелками и корзинами, извозчиков набивалось в два ряда. А сейчас, в пятом часу ночи, тут было как шаром покати. Жаров прошел внутрь, показав сторожу удостоверение, мы вошли в здание, я остановился у стола дежурной сестры.

— Кряжин, Юрий, — сказал я. — Поступил ночью, с позвоночником.

Сестра подняла голову, чтобы ответить что-то не особо приятное, но осеклась, увидев Жарова, и, уперев глаза в книгу учета, провела пальцем по строчкам.

— Второй этаж, восьмая палата. Только он лежачий, вы его не поднимайте и не сажайте. И на кровать не садитесь.

— Не буду.

Восьмая была палатой на четверых, с высоким окном во двор и с тремя пустыми койками. Кряжин лежал на спине под самым окном, на досках, подложенных под матрас. Борода была расчесана и убрана на грудь, руки поверх одеяла.

— О, — прогудел он. — Пришел заказчик.

— Пришел, конечно.

— Тогда скажи им, чтоб подушку дали повыше. Я лежу как покойник. Мне бы сесть, а они не велят.

— Не велят правильно.

— Да знаю я. — Он поругался в бороду, длинно, с чувством, помянув доски, подушку и того, кто ее набивал. — Это так. Чтобы хоть что-то сказать. Ну, чего стоишь. Выяснилось в итоге, взяли того, ради кого лезли?

— Взяли. Не самого главаря, но его правую руку. Без него главному станет ой как худо.

— Ну и ладно тогда. — Он закрыл глаза. — Значит, не зря полежу.

— Юра, я тебе должен.

— Ничего ты мне не должен. Работа просто такая.

— Работа была на ночь, а лечиться тебе не меньше месяца.

— И что ты сделаешь, кость мне срастишь? — Он приоткрыл один глаз. — Сказано же, не зря. Я не в обиде.

Я взял табурет и сел так, чтобы он не выворачивал шею.

— Слушай меня. Кость тебе срастят и через несколько дней выпишут в корсете. Но дома ты первый месяц не наденешь штаны без чужих рук. Давай я найму тебе сиделку, толковую, с рекомендациями?

Одеяло на его груди поднялось и опустилось, и только.

— Нет.

— Почему нет?

— Я в свою квартиру никого не пускаю. Никого, слышишь? Ни баб, ни мужиков, ни городового, ни бомжа. У меня там вещи лежат. Личные. — Он отвернулся к потолку. — Пусть лежат, где лежат.

— Ты там ложку до рта не донесешь.

— Донесу. — Он помолчал. — Отлежусь, и донесу. Не первый раз.

Врать он не умел совсем.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда давай по-другому. Выпишут тебя, и перевезем тебя ко мне.

Он повернул голову, насколько мог.

— Куда?

— В лавку мою. Комната свободная есть, лестница, конечно, но в целом тебе и не особо зачем спускаться. Ходить за тобой будет та же сиделка. Кормить будут, поить, Сема так готовит, закачаешься. Поживешь, пока не снимут корсет. К твоей квартире никто и близко не подойдет, ключ остается у тебя. Мне правда очень неприятно осознавать, что ты из-за моих дел стал инвалидом, пусть и временно. Так что не спорь, позволь компенсировать.

Борода шевельнулась. Он молчал, наверное, секунд десять.

— Дом-то большой?

— Большой.

— Сколько народу?

— Я, Ася, Сема, Варя, еще две женщины, Азалия и Зоя. Азалия историк, Зоя торгует по энергетической части, у нее свой зал.

— Чужие ходят?

— Ну, покупатели ходят, каждый день. Но не дальше первого этажа, ты их не встретишь.

— Служившие есть?

— Из постоянных нет. Ну, если не считать Жарова, но он у нас не живет.

Он поругался снова, но теперь как-то вяло, для порядка.

— Детектив, — повторил он. — Ну да, ну да. Ты пойми, я не от вредности. Я много лет сплю спиной к стене, для успокоения. А тут большой дом, все ходят.

— Дверь запирается изнутри.

Он засопел. Потом сказал, глядя в потолок и не поворачивая головы:

— Неудобно это все.

— Еще раз, мне спокойнее.

— Ох ты какой. — Он еще подумал. — Ладно. Как выпишут. Только я плачу за еду.

— Не платишь.

— Вот же… — Он снова принялся что-то гудеть в бороду, и тут я не разобрал уже ни слова.

Мы попрощались, я вышел, дошел до палаты в конце, где у двери скучал человек в штатском, не отрываясь от окна, и подождал там. Жаров вышел минут через двадцать, убирая бумаги в сумку.

— Готово?

— Да, показания снял, — сказал он. — Лиц он не разобрал, все в масках, голоса чужие, говорили при нем мало. Кормили два раза.

— Значит, пусто?

— Не совсем. — Жаров пошел к лестнице. — Наверху при нем приказы отдавала явно женщина.

— Джон сказал то же самое.

— Значит скорее всего правда. Охрану Васильевой и Грачеву ставлю сегодня же. К Дмитрию и старикам своих людей уже поставил. Кряжин пока остается здесь, под той же охраной. Как у тебя с ним, кстати?

— Убедил его после выписки переехать в Лавку.

— Успокоился?

— Да, — честно кивнул я. — Как камень с души.

— Ну и ладно.

— По домам?

— Ага.

Я вернулся и почти сразу завалился спать.

Четвертого числа было обычное летнее утро, с солнцем в верхних стеклах и с пылью в его полосе. Пришли за заказанным зеркальцем, потом мальчишка от Павского с накладной, потом дама с двумя дочерьми, которая полтора часа выбирала между двумя шкатулками и ушла с третьей.

Я не отсвечивал у прилавка, общался только со знакомыми клиентами, чтобы не наткнуться на потенциальных шпионов таинственной американки-босса.

Я прекрасно понимал, как рисковал всем планом, гоняя посреди ночи к Кряжину. Понимал, что он мог и потерпеть, не ребенок в конце концов. Но никто не мог сказать, сколько займет высиживание этой ловушки. Два дня? Три? Неделю?

Пока был шанс сгонять к нему по-быстрому и сказать, что о нем не забыли, мне хотелось им воспользоваться. Потому что что-то подсказывало, что в прошлом у него было как раз-таки подобное забвение, и я бы не простил себя, если бы снова заставил его испытать нечто подобное.

Я показывал, объяснял, заворачивал в бумагу и говорил, в общем, то же, что всегда. Ася развешивала ярлыки в новом зале, Зоя ругалась с грузчиками у своих полок. Сема ушел в сад и вернулся с корзиной зелени.

Пятого числа было, в общем, то же самое, только чуть жарче.

Никто из нас не выходил на набережную посмотреть, нет ли кого у ограды напротив, никто не проверял, не мелькает ли одно и то же лицо в толпе второй день подряд. С другой стороны улицы, если кто-то сидел за столиком в нашей любимой булочной, должны были видеть лавку, в которой ничего не происходит.

А в свободное время я запирался в кабинете и перерисовывал книжку, лист за листом, благо, их было не много. Кортик со всеми контурами я скопировал даже не в двух, а в трех копиях, с масштабной линейкой и с размерами, вынесенными на поля. Список семи приемов переписал с личными комментариями и размышлениями, вместе с пустыми полями против трех последних.

К вечеру пятого копия была, наконец, готова. Я сложил свои листы в папку, которую убрал отдельно от книжки, в другую комнату и под другой ключ.

Джон был на складе второй день. Его кормили, выводили в туалет, меняли ему воду. Все это делал Сема, он единственный из нас относился к этому как к работе по дому.

Днем пятого я зашел к Зое.

— Мне одна метка нужна, — сказал я. — Из тех, с приемником.

— Бери две. — Она, кажется, прекрасно поняла, зачем, но не стала уточнять. — Заряд месячный, свежий. Только вы помните, что это вещь не такого радиуса, как те, по которым вы отслеживали Третьякова? За заставу уедет, и все, сигнал потерян.

— Помню. Ничего не поделаешь, чего уж там.

Рассчитывать на нее всерьез было, конечно, нельзя, но на всякий случай стоило подготовиться к разным вариантам развития событий. Метку я положил в жилетный карман, а приемник убрал в ящик стола, к книжке.