Игнатьев встал с табурета, подошел на свои три шага и дальше не пошел.

— Это она?

— Это она.

Он постоял с закрытыми глазами, глубоко дыша. Потом вышел.

Кряжина привезли двенадцатого, к полудню, и внесли в дом на носилках. Он был в корсете, от подмышек до бедер, в больничной рубахе и в собственных сапогах на босу ногу.

— Воронов, — сказал он. — Ты меня обманул. Ты говорил, дом большой. Он огромный.

— Ты еще второго этажа не видел, — улыбнулся я, с трудом видя его из-за слипающихся глаз. Я хотел встретить его, поприветствовать, поэтому попросил Варю меня разбудить, что она неожиданно без споров сделала. Похоже, все еще чувствовала вину за прошлый раз.

Сема с Жаровым внесли его по лестнице. Лавка ждала их наверху свеже убранной гостевой комнатой, с кроватью, поставленной так, чтобы с нее была видна дверь. Ключ торчал в замке изнутри. Кряжин это заметил и первым делом, встав, покряхтывая, с кровати, повернул его два раза, проверяя.

— Ходит, — сказал он. — Спасибо.

Вскоре девушки явились втроем разом, с подносом. Азалия несла поднос, Зоя чайник и полотенце, Варя стояла в дверях и командовала. Похоже, то, что я с крайней неохотой принимал такую вот бытовую заботу, их обижало или, возможно, расстраивало, и они решили отыграться на Юрии.

Кряжин глядел на это с кровати с новым для меня лицом: без брони, без своего снаряжения, без грубостей, он стал просто человеком с большим носом, большим животом, большими руками и, кажется, большой душой, смущенным до ушей.

— Девицы, — сказал он. — Я же просто травмированный, а не парализованный. Меня кормить с ложки не надо.

— Надо, — сказала Азалия. — Вам корсет наклоняться не дает. Открывайте рот.

— Ася, голубушка, скажите ей.

— Я ей ничего не скажу, — сказала Ася, единственная, кто не участвовал в этом коллективном акте заботы, от двери. — Ты слишком забавно смотришься.

Он хотел было ругнуться, я прямо увидел, как с его губ едва не срывается брань, но в последний момент захлопнул рот. А потом открыл перед летящим в него самолетиком.

Варя вышла ко мне в коридор, пока его кормили.

— Сиделку я нашла. С рекомендацией от больницы. Но у нас сейчас в Лавке слишком много всякого творится, так что, думаю, ты и сам будешь против того, чтобы она оставалась на ночь. Она будет приходить с десяти до шести. А остальное мы поможем ему сами.

— Конечно.

— Не смотри так. Нас трое, он один, а делать, пока все это творится, почти нечего.

— Я не смотрю.

— Ну-ну. А теперь сам иди спать. Ты валишься с ног.

— Не сейчас, — покачал я головой, хотя и правда был готов лечь прямо на полу. — Сначала надо хотя бы понять, сработает ли моя задумка.

План у меня был с той ночи, когда принесли кинжал. И теперь, когда все было готово и появились варианты, чем занять оставшиеся дни, я выложил его Игнатьеву, Асе, Семе и Жарову и мастерской.

— Кинжал они получат. Но за оставшиеся дни мы найдем матрицу из шестого пункта и привяжем Грань к другому человеку. Тогда у них в руках будет вещь, которая никогда не станет их.

Игнатьев слушал с закрытыми глазами.

— Хорошая мысль, — сказал он. — Была бы. Матрица в столице.

— Серьезно? — у меня внутри все упало. — По контексту записей я подумал, что она где-то в Грозове.

— Была, — кивнул он. — Более того, была у меня. Но служба Ее Величества решила, что опасно складывать яйца в одну корзину и, когда мне привезли заготовку, матрицу забрали. Как выясняется, это было не зря.

— Отсюда до столицы… — я вздохнул. — Мы успели бы только если бы Лавка открыла возможность телепортации…

— Она и такое может⁈ — в шоке открыл рот Жаров.

— Со временем, — кивнул я, в момент кивка едва не уснув. — Тогда, возможно, вы хотя бы объяснитье, что она такое?

Игнатьев вздохнул.

— На вид браслет. Широкий такой. Как устроена, не знаю, я в технических тонкостях не силен. — Он замолчал, подбирая слова. — У настоящей Грани хозяин определяется по крови. Кровь отца, кровь деда, и так до самых дремучих времен. Здесь рода нет и не будет, здесь носителя должны были назначать. Значит, нужно что-то вместо крови. Предмет. Вещь, которая связана с человеком, а через нее с человеком связывается Грань.

— Связана напрямую с человеком…

— Так мне сказали.

Я сел. Потом встал. Потом снова сел: ноги после трех суток не слушались, но голова вдруг заработала так, как все три дня не работала.

Предмет, связанный с человеком. Я знал две таких вещи. Первым было Око, которое я создал для княгини. Вторая жила в грудной клетке у мальчика, которого я два года назад спас от незавидной участи с тех пор он носил ее как второе сердце. А еще так в целом работало колдовство — жизненная сила и так далее. А еще я помнил схему артефакта, придуманную Ильей для победы в соревновании в Новограде, что решало его судьбу.

Если я был прав…

— Сема! — крикнул я в дверь. — К Илье. Бегом. Пусть бросает все.

Илья прибежал через тридцать минут, в рубашке без сюртука, с папкой под мышкой, красный от бега. С порога спросил, кто умер.

— Пока никто. Ася, сюда. Павел Кузьмич, вы тоже. Сема, Марк, выйдите.

Мы заперлись в мастерской вчетвером. Я говорил, наверное, минут пять и так и не сел. Матрица, кровь рода, предмет вместо крови. Пластина Ильи, вросшая в тело, живущая от него и для него. Илья, который год назад уехал в Новоград и вернулся, проработав и отточив свои идеи по интеграции колдовских принципов в артефакторику…

— Повторить твою пластину, вписать в нее то, что должна делать матрица и поставить в человека! — из-за недосыпа я, кажется, начал разговаривать в стиле неандертальца.

Игнатьев отшатнулся и уперся спиной в косяк, кажется, пораженный. Илья задумался, положил папку на верстак, открыл ее, пробежал глазами свой лист, закрыл; губы у него шевелились.

— Схема базы у меня есть, — сказал он через минуту. — Своей пластины, но ее можно перестроить, к тому же за эти два года я ее неплохо доработал. Самое трудное, где идет сшивка даже не с телом, а с энергией человека. Мне скорее повезло, что все прошло удачно, вы знаете, Петр Алексеевич.

— С этим я подскажу что смогу, есть опыт. Мы легко справимся!

Я очень сильно лукавил, на самом деле, и нездоровый оптимизм от отсутствия сна делал только хуже. Око я создавал три месяца, даже если опустить промежуточные этапы, то полтора. А теперь хотел создать нечто даже более сложное всего за три дня.

Даже с учетом того, что с матрицей не надо было решать сложных технических вопросов преломления света через лиарит или подключения к нервам глаза, даже с учетом того, что на этот раз мне должен был ассистировать без шуток гениальный ум, уже превзошедший меня в плане изобретательского таланта, даже с учетом того, что у нас были все составляющие и, по сути, требовалось только связать все воедино и заставить работать…

Это все равно была дикая авантюра. К тому же у нас не будет ни права на ошибку, ни возможности на тесты, чего при создании Ока у меня было более чем достаточно.

— Сколько у нас времени? — спросил Илья.

— Три с половиной.

— Месяца? — Ну, в целом вполне выполнимо, только…

— Дня. У нас три с половиной дня.

Он ничего не сказал, лишь помолчал полминуты и затем коротко кивнул.

— Задача ясна. Но должно быть ясно сразу: времени на адаптацию, постепенное вживление, снижение чувствительности… ни на что это не будет времени. Тот, кому будет вживляться пластина… я ему очень сильно не завидую. Я свою ставил месяц, медленно, осторожно. И все равно я не могу вспоминать о том времени без содрогания. А здесь… мы не сможем это протестировать, а значит не сможем даже быть уверенными в том, что тот человек не умрет.

Мы перебрали всех за минуту. Сема: после Истока его тело стало слишком сильным и пластина в него банально бы не вошла. У Ильи уже была. У меня уже была Грань. Игнатьев даже попытки вызваться не предпринял.

— Жаров, — предложила Ася.