В камере меня уже ждали Жаров с Семой. Камера была сухая, теплая, на три койки, и на каждой лежало крахмальное белье со штампом комитета в углу наволочки. Дверь за мной заперли на три оборота.

— Корзины отобрали, — сказал Сема вместо приветствия. — Я уже проголодался. Эх…

«Лада. Где остальные?»

[Ася с Анной Гордеевной через четыре двери от вас, по той же стороне. У Аси забрали все ее колдовские амулеты, у Анны Гордеевны забрали кирасу, но в отличие от Аси, она просто легла и спит.]

«Варе передавай, что мы ждем аудиенции. Просто ждем, и все. Про остальное ей знать не надо».

[Она же спросит, где ждете.]

«В приемной».

Двое суток прошли, я бы сказал, рутинно. Кормили три раза в день, горячим, на прогулку не водили, на допрос не вызывали, на любой вопрос отвечали одним словом: «Ждите».

— Масло ворует, — сказал Сема после первой же каши. — Повар. Вольнонаемный, видно, казенный бы побоялся.

Жаров отжимался от пола на одной руке, сперва по пять раз, к вечеру второго дня по двадцать. Лавка утром и вечером передавала новости. Варя поверила в аудиенцию ровно настолько, насколько я и рассчитывал. Кряжин требовал газет и добавки еды. Торговля шла вполне нормально, хотя все девушки, видимо, волнуясь о нас, явно были более рассеяны, чем обычно.

Ася научила Ремизову играть в «Переправу» на расчерченной простыне, хлебными шариками, причем Анна Гордеевна, по словам Лавки, уже выигрывала.

На исходе вторых суток, ночью, я проснулся оттого, что Жаров сидел на краю койки, босой, и держал левую ладонь на груди, там, куда вошла пластина. Свет из коридора через окошко в двери падал ему на платок.

— Петр. Не спишь?

— Нет.

— Что-то поменялось. Всю дорогу меня тянуло в одну сторону, и больше ничего. Тянет и сейчас. Только теперь я еще и его самого чувствую, Петр. Кинжал. Вот тут, за грудью, будто он там лежит.

Что это значит, я не имел ни малейшего понятия, но хотелось верить, что это положительная тенденция.

Утром третьего дня дверь открыл не надзиратель. На пороге стоял молодой человек в темно-синем мундире без погон, с папкой под мышкой. Смотрел он только на меня.

— Кавалер Воронов. Вас просят наверх. Одного.

Сема сел на койке. Жаров даже не приподнялся, только повел в мою сторону глазом.

— Иди. Мы отсюда никуда не денемся, — сказал он.

Вели меня долго. Две лестницы вверх, потом коридор с ковровой дорожкой, где у каждой второй двери стоял часовой. Перед последней, двустворчатой, мой провожатый одернул мундир.

— Его высочество примет вас сразу, — сказал он и открыл створку.

Кабинет был угловой, в четыре окна. Хозяин его сидел на подоконнике, спиной к раме, в одном жилете, а сюртук висел на спинке кресла. Лет ему было тридцать пять, не больше, лицо узкое, виски уже седые. Мой перстень лежал у него на голой ладони. Он поворачивал ладонь под солнцем, чтобы свет прошел через камень.

— Николай Романов, — представился он и слез с подоконника. — Титулы оставим за дверью, у меня на них нет времени. Садитесь, Петр Алексеевич.

Он подошел и сам положил перстень мне в руку.

— Возьмите. Это ваше, держать его у себя дольше я не вправе.

Я надел перстень. Контуры в стенах проступили сразу. Кабинет оказался прошит ими от пола до потолка, в четыре слоя. Такой защиты я не видел даже в княжеском дворце в Грозове.

— Благодарю.

Он сел напротив, через угол стола. Некоторое время он просто меня разглядывал, открыто и без всякого стеснения.

— Вы знаете, сколько раз за последние сто лет носитель Грани встречался с кем-то из Романовых не по инициативе последних и не в рамках формальных светских вечеров? — начал он, немного подумав.

— Думаю, ни разу.

— Верно думаете. Грани сторонились престола, сколько он стоит, считая, что род Диамантовых, нынешних Романовых, несправедливо захватил власть, но боясь что-либо предпринять по этому поводу. Ложа делает вид, что нас нет, мы делаем вид, что нет Ложи, и до сих пор это всех устраивало. А вы взяли и раскрылись. Зачем?

— Затем, что я не Ложа. Я там гость, и довольно редкий. Вообще, с Ложей у меня отношения далеко не приятные. Так что я сам за себя и поступаю так, как сам считаю правильным. Ваш следователь собирался держать меня и моих людей под замком до суда, а после суда нас ждала бы тюрьма, каторга, возможно виселица. Перстень был единственным способом добраться до человека, который вправе пересмотреть такие вещи, и ради них и себя, конечно, я раскрыл перстень не раздумывая.

Он засмеялся, коротко и, кажется, вполне искренне.

— Хорошо. Тогда расскажите мне про клинок. Только не как следователю, а как мастер заказчику. Все-таки, насколько я понял, именно вы и должны были наносить на него контуры по изначальному плану Игнатьева.

— Все сделано чисто по инструкции. Это подтвердил собственный оценщик американки, при мне. Но вас скорее всего интересует другая часть?

— Конечно.

— Конечно. Привязка сделана и держится отлично: Марк прямо сейчас чувствует местоположение Грани. Не хватает только активации. Активатор у вас, клинок у нее, носитель сидит вместе со мной в подвале.

— А матрица?

— Она не понадобилась. Мы сымитировали матрицу с помощью вживленной в тело Марка артефактной пластины.

Николай перестал постукивать пальцем по столу.

— Мои артефакторы сказали бы, что это невозможно.

— Ваши артефакторы могут его осмотреть, он не откажет. Как это сделано, могу объяснить, хотя мне, признаться, будет непросто, так как в данном случае я был скорее исполнителем, чем генератором идей.

— Верю, — сказал он. — Не удивляйтесь. Мне о вас докладывали два раза. Первый раз из Москова, после истории с музеем, второй раз из Грозова, от князя. В обоих докладах стоит одно и то же слово, а в моих бумагах оно попадается редко. Честен.

Про музей в Москове я мог бы рассказать ему много такого, чего в докладе не было. Лицо я удержал.

— Доклады бывают неточны.

— Бывают. Поэтому я очень внимательно читал ваши показания и показания Игнатьева. Они сошлись до запятой. Да и при личном разговоре вы производите впечатление очень порядочного человека.

Он встал, дошел до окна и вернулся. Говорить сидя ему, видимо, было трудно.

— Теперь о том, что будет дальше. Ваших людей выпускают сегодня, всех, разумеется, кроме Марка Жарова. Дело о передаче клинка вами американке я закрываю своей подписью. Оно не всплывет ни в суде, ни в газетах, ни где-либо еще.

— А Марк?

— Марк Жаров остается здесь, в столице, разумеется. Его ждет ритуал, теперь уже с нашей стороны. А после ритуала служба, лично государыне.

— Его вы спросили?

— Как детектив МОЛОТа, а также как человек, который, как я понял, прекрасно понимал все последствия вживления себе той пластины, о которой вы говорили, по факту он не имеет права отказаться. Но я, конечно, все равно спрошу его сегодня. Как минимум из вежливости, как максимум чтобы отдать ему дань уважения за согласие на столь рискованную процедуру. К тому же я читал его бумаги. Четвертая отдельная рота, участник нескольких военных операций, потом пятнадцать лет сыска, и за все эти годы ни одного дела, закрытого ради отчета. Изначально на роль носителя Грани Стали планировался другой человек, самый достойный из тех, кого мы могли найти, но я никак не могу сказать, что Марк Жаров — это плохая кандидатура.

Я промолчал. Марка я привел в это дело сам, почти за руку, и теперь своими же руками сдавал его короне. То, что сам он назвал бы это повышением, ничего не меняло.

— Все прочие возвращаются в Грозов, — продолжал Николай. — Вы в том числе. Билеты вам доставят в гостиницу.

— А американка?

— Это больше не ваше дело. С этой минуты им занимается комитет.

— При всем уважении, я против. Она провела меня, в моем собственном доме, при моих людях. Она умна, жестока и предприимчива, это отвратительное сочетание для ее противников. Я боюсь, что ваших людей она проведет точно так же как и меня. Они даже не поймут, в какую минуту это случилось.