Командир закрыл рот. Потом сел, чего до сих пор себе не позволял. Потер лицо ладонью.

— Никак, — сказал он наконец. — Люк отпирают два раза в сутки, на смену. Людей пропускают по списку, по одному. С таким грузом мимо них не протиснуться, хоть невидимой, хоть какой. Она вошла не через люк. Значит, туда есть еще ход.

— О котором мы ничего не знаем, — нахмурился Николай. — Поднимите мне все, что есть по этому месту.

Хранитель архива явился через сорок минут, с папкой, перевязанной тесьмой, и с пылью на рукавах.

— Тайник строил не комитет, ваше высочество, — сказал он. — Это бывшее убежище архимага Апостофина. Выбрали его за стены. В них вложена собственная защита Апостофина, снаружи их не повредить ничем. Но у меня нет записей о каких-либо дополнительных ходах или чем-то подобном.

— Тогда вам нужен Павел Кузьмич, — сказал я. — Игнатьев. Его двоюродная бабка полжизни прожила в доме, который строил Апостофин, и оставила бумаги. Он их читал.

Игнатьева привезли через полчаса. Он выслушал вопрос, сел и закрыл глаза.

— Да, что-то такое я припоминаю. Маргарита Егоровна писала, что Апостофин был крайне мнительным после службы короне. Ни в одном своем убежище он не оставлял единственного входа, о чем рассказывал ей даже с гордостью.

— Есть шанс, что вы рассказали об этом американке?

— Есть, — немного помолчав, признался Павел. — Но я не уверен, боль застилала глаза. Простите, я к такому…

— Вас не обвиняют, — строго, но без злости оборвал его Николай.

— Как его искать? Вход? — спросил командир.

— Тут не помогу, извините.

— Пошлите людей осмотреть все вокруг тайника, — сказал я. — Только не поле, в поле он ход выводить бы не стал. Овраги, большие камни, старые деревья.

— Вокруг все голое, — ответил командир. — Люк сверху от кочки не отличишь, потому-то караул и сидит внутри. Ближайшее укрытие одно, лесок, метров шестьсот к северу.

— С него и начните, — сказал Николай.

Ждали мы три часа. В четвертом часу дня связист внес в кабинет портативный магограф, по сути рацию: ящик в брезентовом чехле, величиной с две буханки хлеба, на широком ремне через плечо. Ремень врезался ему в мундир, весила эта штука килограммов пять минимум. Сбоку на витом шнуре висел эбонитовый раструб. Связист прижал рычаг, сказал в раструб «кабинет слушает» и отпустил, и тогда из раструба сквозь треск ответили.

— Нашли. Северная опушка, валун в рост человека. Знак на теневой стороне, под мхом. Три дуги и точка. По архивам сходится: это один из фирменных знаков Апостофина.

— Едем, — сказал Николай. — Горин, Воронов, со мной.

Лесок оказался редким сосняком на песчаном бугре. Поле с него просматривалось до самого горизонта, ровное, без единого куста. Валун лежал в ложбине. Замок я через перстень нашел с первого взгляда: четыре узла в толще камня, связанные старой нотацией, той самой, по которой я разбирал книги Апостофина.

Работали мы с Тимофеем, кстати, получается, тезкой Карпова, вдвоем, его инструментом, он молча и очень чисто, без единого лишнего касания, я — то и дело поправляя и называя ключевые узлы.

На четвертом десятке узлов камень вздохнул, и плита у его подножия, до того вообще не выглядящая как что-то, не являющееся частью камня, ушла в песок. Открылись ступени вниз. Из проема потянуло сухим холодом. Следы в пыли на ступенях были совсем свежие.

— Отлично, — сказал командир. — Шестерых завожу отсюда немедленно. Через четверть часа они будут у нее за спиной.

— Нельзя, — покачал я головой. — Если вы не заметили потайную дверь, значит есть фальшь-панель, и пока она будет открываться, американка услышит и подорвет активатор. Готов спорить, ее не остановит перспектива смерти. Погибнет сама и прибор заберет с собой.

Командир молчал с минуту. Смотрел он при этом не на меня, а в проем.

— Вы правы, — сказал он. — Тогда ставим в тайном коридоре кордон, позволяем забрать матрицу и активировать Грань, а потом, когда она будет убегать через потайной коридор, откроем огонь на поражение.

— Она скорее всего уничтожит активатор перед отходом, — нахмурился Николай.

— У меня есть предложение. Но один пункт в нем вам не понравится: идти этим ходом должен Марк.

Николай посмотрел на темные ступени, потом на меня.

— Говорите.

Штаб устроили под брезентовым навесом, в тридцати шагах от валуна. Складной стол, рация на столе, фонарь с прикрученным фитилем. Николай заложил руки за спину и так застыл. Тимофей сидел на ящике и держал на коленях пустую шкатулку из-под матрицы.

Солнце село. Поле за соснами лежало серое и пустое.

Рация затрещала.

— Штаб, я первый. Матрица у двери. Она согласна открыть для одного человека. Жду слова.

— Ждем пока, — сказал Николай в раструб.

Я отошел к крайней сосне и смотрел на поле. Лица моего в эти минуты никому видеть не стоило.

[Он идет, милый. Темно, хоть глаз… ой. Прости. Просто темно. Левой рукой ведет по стене, правую бережет.]

Ход узкий. Плечи задевают камень с обеих сторон. Под ногой сухо, потом ступени, он считает их шепотом, двенадцать вниз. Воздух неподвижный. Поворот влево, и стена под ладонью делается гладкой, как стекло.

Впереди тупик. Нет, не тупик: щель, и в ней свет, желтый, с волос толщиной. Панель. Он встает в шаге от нее, ставит на пол рацию, ждет. Проходит минут семь. По рации передают, что американка начинает терять терпение.

— Он ведь уже должен был добраться? — спросил меня Николай.

— Да, должен, — кивнул я.

— Начинаем!.

Вскоре рация снова ожила, теперь голос командира шел шепотом, с долгими перерывами.

— Курьер вошел. Она у тумбы, клинок в правой, коробка в левой. Курьер идет по дуге, вдоль стены. Молчит, как и планировалось. Она держит расстояние, отходит. Еще отходит. Угрожает подрывом…

Тимофей на своем ящике перестал дышать. Николай не шевелился вовсе.

— Она у стены, — прошелестела рация. — Курьер ставит ларец с матрицей на активатор. Она подходит, смотрит. поддевает крышку Гранью…

— Сигнал!

Где-то в конце тоннеля рация Марка издала тихое шипение, которое должно было означать начало операции.

[Марк дергает рычаг! Панель уходит вбок. Свет, комната, тумба посреди комнаты, и он в прыжке! Кинжал у нее в руке, она оборачивается!]

Марк не собирался выбивать клинок или пытаться отобрать его, это слишком долго. Вместо этого он схватил ее руку прямо с кинжалом, накрыл ладонью навершие, чтобы иметь какой-то физический контакт с Гранью, воспользовавшись импульсом и своим весом протянул руку американки к активатору и вонзил ее в паз.

Я ничего не почувствовал. Сосны шумели по-прежнему, рация трещала, перстень на пальце даже не потеплел.

[Белое! Все белое, я ничего не… вижу, вижу! Клинок торчит в тумбе. На рукояти теперь только рука Марка, ее обожгло выбросом маны! Он выдергивает клинок! Кнопка! Она нажала, нажала кнопку!]

Я успел перевести глаза на поле. Но там ничего не поменялось.

Марк рубит. Сверху вниз, наискось, по пустому месту между коробкой и тумбой, где нет ни провода, ни шнура, вообще ничего нет. Клинок проходит сквозь воздух и останавливается у самого пола.

[Милый, уже все! Марк ударил Гранью по воздуху между коробкой и тумбой, и взрыв не произошел!]

«Таково свойство этой Грани, Лад».

— Штаб, я первый. Операция успешна. Женщина взята, живая, только правая рука обожжена до локтя. Прибор цел, заряд цел, мои его уже снимают. Клинок у Жарова. Отдавать он его не хочет.

— И не надо, — сказал Николай. — Это его клинок. Хозяин у Грани Стали теперь есть, первый и пока единственный.