— Даю слово. Эта вещь не для торговли. Не сейчас и не потом. Ни разу, ни в каком виде.

— Ладно, — ответил он и встал. — Отойдите от стола. Все трое. Ты, — Асе, — можешь смотреть, только не дыши мне в затылок.

Он подошел к ведру в углу, вымыл руки до локтя, вытер о полотенце и сел за стол. Взял трубу левой рукой, положил диском вверх. Правую опустил в миску с темной водой, вынул, стряхнул. И повел по бронзе ногтем большого пальца, глядя на рисунок нужного круга и даже не проверяя сам диск.

Под ногтем оставалась линия. Темная, тонкая, будто вытравленная. Она не стиралась, когда он вел рядом вторую. Круг шел из-под его пальца точно такой, как у Апостофина на бумаге, только… живой. В комнате стало тише, чем было: даже травы под потолком перестали шуршать.

Ася держалась в шаге от стола, руки за спиной, и не отводила глаз от его пальцев. Один раз она шевельнула губами, беззвучно. Было видно, насколько она заворожена происходящим, явно понимая в этом куда больше меня.

Это заняло минут двадцать. Когда он поднял руку, диск был покрыт колдовским кругом от края до края. Линии чуть заметно отсвечивали синим.

Он вытер палец о тряпку и протянул трубу мне.

— Готово. Не мочить. Не ронять, — объяснил он.

Я взял трубу. Диск был холодный, холоднее меди вокруг него. Линии под пальцем не ощущались вовсе.

— Спасибо, — сказал я. — Что мы вам должны?

— Ничего, — он вытер руки еще раз. — Ты слово дал, я круг нарисовал. Мы в расчете. Про деньги не начинай, я вас с ними уже гнал один раз.

— Спасибо, — сказала Ася. И добавила, тише: — За то, что дали посмотреть.

— Смотри на здоровье. Только не повторяй, пока не будешь уверена, что сможешь также.

Труба ушла обратно в замшу и в сумку. Туда же отправилась инструкция.

— Только прежде чем вы уйдете, — продолжил хозяин. — Ты. Большой. Стой, где стоишь.

Сема замер. Мы с Асей обернулись.

Хозяин, не сходя с места, разглядывал Сему так же, как в самом начале, на пороге.

— Подойди, — велел он.

Сема оглянулся на меня. Я кивнул. Он подошел. Хозяин положил ему ладонь на грудь, поверх рубахи, и держал так секунд десять. Потом убрал.

— Сколько тебе?

— Двадцать.

— Кто тебя так налил? — он повернулся ко мне. — В нем жизни на троих. Не маны, не силы. Жизни. Я такое один раз встречал, у старика, который хотел стать молодым. Но он до утра не дожил. А с этим все в порядке.

— Это долгая история, — сказал я.

— Короче.

— Святилище. Чаша с истоком жизни. Вся мана из чаши ушла в него, потому что он нас оттуда вытолкнул, а сам не успел. Четверо суток он горел, потом улеглось. С тех пор он такой.

— Исток, — хозяин сказал это слово так, будто попробовал его на язык. — Ты знаешь, чем это чревато?

— Что?

— Значит, не знаешь. Тогда я объясню, — он снова повернулся к Семе. — Ты молодой. Ты еще растешь, тебе двадцать, кости не до конца закрылись. Исток это не сила. Исток это жизнь. И он оказался в тебе, когда ты еще рос. Теперь ты расти не перестанешь. Никогда. Пока не кончишься.

Стало тихо. Ася шагнула к Семе и взяла его за рукав, не глядя, просто нашла рукой.

— Ты ешь все больше, я прав? — спросил хозяин.

— Больше, — сказал Сема ровно. — Вдвое, наверно, от того что было когда я только попал под Исток. Я думал, это от работы.

— И расти снова начал. Сапоги новые, погляжу.

— Да, пришлось купить на размер больше. И рукава, — Сема посмотрел на свой рукав. — Ася подшивала недавно.

— Силы прибавилось тоже?

— Прибавилось.

— Вот, — сказал хозяин. — Оно продолжает расти в тебе, парень. И само оно не остановится. Тело у тебя хорошее, таких мало. Но оно не железное. Сердце, кости, что-нибудь одно однажды не выдержит. Не завтра. Но и не через тридцать лет. Думаю, у тебя есть еще пара годов.

Я обнаружил, что стою и держусь за дверной косяк. Не помню, когда взялся. Сумка оказалась у ног, а как я ее туда поставил, тоже не помнил.

[Милый. Милый, что он говорит? Скажи ему, пусть повторит, я, наверное, не так услышала…]

Ася отпустила рукав Семы и повернулась к хозяину. Лицо у нее было белое, губы двигались, а звука не было. Только со второй попытки вышло:

— Что сделать? Что? Что надо сделать, вы скажите, я сделаю, что угодно, у меня пятый, я могу, я…

— Ася, — попытался остановить Сема.

— Молчи! — она развернулась к нему. Голос сорвался вверх. — Молчи, ты! Ты все время «ничего», «ем от работы», «не удивляюсь»! Ты… — она задохнулась и снова повернулась к хозяину. — Что сделать?

Ася умела бояться, я это знал. Привидений, ОБЛИКа, одного имени, которое здесь еще не прозвучало. Но такого, как сейчас, с ней ведь не бывало: у нее тряслись руки, а она этого не замечала.

Хозяин на нее не рассердился. Дождался, пока она договорит. Ответил спокойно:

— Способ, может, и найдется. Не обещаю, но, думаю, шансы хорошие. Но чтобы искать способ, мне нужен он. Здесь.

— Как долго? — спросил я.

— Полгода. Год. Пока не пойму, что все устаканилось.

— Я останусь с ним, — сказала Ася.

Сказала прежде, чем Сема успел открыть рот.

Он помолчал. Потом спросил:

— Чья у тебя все-таки выучка? Пламя не такое, как в наших краях используют. Но я один раз видел такое же. Аглая?

Ася вздрогнула. Услышать это имя вслух в этом доме она, кажется, не ожидала.

— Да, — сказала она. — Я у нее росла. Но я ей больше никто. И она мне никто. Я ушла. Давно.

— Ушла? — повторил он. — От нее уходят редко. Ладно. Зовите меня Эльм. Вам сойдет. Оставайся. Место есть. Но готовить будете сами, я вас кормить не нанимался.

— Готовить буду я, — вызвался Сема.

— Тогда договорились, — Эльм, кажется, впервые за все время удостоил его чем-то похожим на одобрение. — Съешь, правда, половину, пока готовишь, но тут как бы ничего не поделаешь.

— Ему нужно остаться сейчас? — спросил я. — Сегодня?

— Нет. Сейчас не надо, я и сам к вам не готов, — Эльм оглядел комнату, лавку, стол. — Подождать можно. Но недолго. Крайний срок Новый год, дальше я за него не поручусь. А лучше два-три месяца. Как снег ляжет, чтобы был здесь.

— Будет, — пообещал я.

— Хорошо.

Я подошел к нему. Он не встал. Мы оказались почти вровень: я стоя, он сидя.

— Спасибо. За круг я уже говорил. Теперь за него, — показывать на Сему я не стал, ясно было и так. — Что я могу для вас сделать? Что угодно. Я артефактор, у меня лавка в Грозове, связи, люди. Назовите.

— Ничего.

— Эльм…

— Ничего, я сказал. Мне не нужно. Ему нужно, а не мне, а ему я помогу и без твоих связей. Уходите, пока совсем не стемнело.

Он встал. Разговор на этом кончился: стоять в этой комнате рядом с ним и продолжать спорить было почти физически невозможно, места не хватало.

Мы вышли. Ася шла первой, быстро, не оглядываясь, Сема за ней. Я закрыл за собой дверь и, прежде чем догнать их, задержался у карточки с шестым рангом еще раз.

Обратно до мельницы мы дошли за сорок минут вместо часа. И за все сорок минут никто не сказал ни слова.

В Грозов мы пришли на третий день к вечеру. В Лавку я заходить не стал. Отправил Асю и Сему с яхты домой, а сам взял извозчика и поехал в банк. К Виктору меня пустили на этот раз даже без ожидания, только вперед меня побежал работник, сообщить.

Время было позднее, так что Виктор встретил меня уже без сюртука, в жилете, с расстегнутым воротом. Небрит со вчерашнего дня, что для него значило примерно то же, что для другого человека неделя запоя. Под глазами лежала тень.

— Петр, — начал он. — Ты поздно.

— Знаю. Пусти.

Он посторонился. Кабинет был тот же: шкаф, стол, стеллажи, четыре стопки бумаг, ни одной картины на стенах. Я поставил сумку на стол, между стопками, расстегнул и достал замшу.

— Что это? — хмыкнул он.

— Сядь сначала.

Он не сел. Я развернул замшу и положил трубу перед ним. Медный раструб, медное горло, диск с колдовским кругом. При лампе линии на бронзе не отсвечивали, круг был просто темный. От этого труба выглядела еще проще, чем была.