Адрес заранее был известен двоим: ему и тем, кто его вез. Написал письмо он. Значит, о месте он узнал раньше, чем его сюда привезли, и успел написать, и успел отдать. Люди, которые дают связанному человеку время на письмо, либо очень уверены в себе, либо этого письма не видели.

Жетон Жарова я достал из жилетного кармана и сжал в кулаке до щелчка.

— Сема. Давай за стражей.

Сема ушел бегом, пригнув голову под воротами.

Ждали во дворе. Ася села на бревно у забора, в тени от склада, Сема, вернувшись, встал у ворот лицом к улице. Извозчик задремал на козлах за воротами.

— Замок, — сказал Сема, не оборачиваясь. — Они посмотрят на петлю и увидят, что ее вырвали.

— Мы подошли, дверь настежь, замок в крапиве. Повтори.

— Подошли, дверь настежь, замок в крапиве.

— А что мы здесь делали? — спросила Ася с бревна.

— Гуляли.

— Втроем. За угольными складами?

— Мы свободные люди, гуляем где хотим.

— А зачем зашли?

— Пустой склад, дверь настежь. Любой бы зашел.

— Любой бы не зашел, — сказал Сема.

— Значит, я не любой.

Наряд пришел пешком, со стороны складов: старший, немолодой, с книжкой на ремешке через плечо, и двое рядовых с лампой. Он остановился в воротах, оглядел двор, бревно, извозчика, меня.

— Кто вызывал?

— Я. Воронов, Лавка чудес, Тихий канал.

— Кавалер Воронов?

— Он самый.

Старший убрал руку с ремешка книжки и снял фуражку. Потом надел обратно.

— Что здесь?

— Шли мимо. Дверь настежь, замок валяется. Зашли. В глубине стул, на нем веревки, на полу кровь.

— Шли мимо куда?

— Гуляли.

— Здесь?

— Здесь тихо.

Он раскрыл книжку и записал.

— Внутрь заходили?

— Заходили. Ничего не трогали.

— Смотрели зачем?

— Привычка. Я занимаюсь частной практикой особого рода.

— Кто еще заходил на склад?

— Только я и мои люди. Ася, Семен.

Он записал и это, не поднимая глаз на Асю и Сему.

— Ждите здесь. Внутрь пока не ходить.

Рядовые вошли. Через минуту изнутри донеслось короткое ругательство и «старшой, тут точно кровь».

Внутрь ушел и старший. Через дверь доносились его шаги и вопрос второму, где лампа. В книжку, пока он писал, я успел заглянуть: три слова, кавалер, гуляли, стул. Остальное ему предстояло додумывать самому, и охоты к этому у него не было.

Оснований возиться с моим заявлением у стражи было немного: пустой склад, стул, кровь без тела, кавалер, который гулял. Заниматься им предстояло все равно. Кавалер в протоколе остается кавалером, и на пьяных такое заявление не спишешь.

Жаров приехал на извозчике, один, в штатском, и сошел раньше, чем тот остановился. Пиджак застегнут на все пуговицы. Вопросов он не задал. Оглядел двор и пошел к двери склада, откуда как раз выходил старший с книжкой.

— Жаров, МОЛОТ. Вы старший?

— Я.

— Мне сообщили об артефактном следе. Дело беру под кураторство МОЛОТа. Господин Воронов при мне консультант, осмотр внутри по моему ведомству. Свет есть?

— Одна лампа.

— Мало. Найдите еще. Хотя бы у соседей.

Спорить он не стал. Послал второго рядового к складам за лампами и вернулся к своей книжке.

За кавалером был МОЛОТ, а МОЛОТ для городской стражи весил больше князя: с князем они не встречались, а с МОЛОТом предпочитали не ссориться. Старший записал бы и лужу во дворе, укажи я на нее.

Мы с Жаровым отошли к воротам. Сема отодвинулся, давая место, Ася осталась на бревне.

Я достал письмо и отдал ему. Он прочитал, не разворачивая до конца, потом развернул, перечитал. Я в двух словах рассказал о том, кто такой Покровитель.

— Сколько он тебе заплатил?

— Он платил не деньгами, а тем, что знал о Лавке. И, уверен, он знает еще.

— Что знает?

— То, что мне очень нужно. Если его убьют, я этого не узнаю никогда. Так что я хочу его найти.

— Без доказательств, что здесь применяли артефакт, я в это дело напрямую не войду. Это не мое ведомство, и стража меня вежливо попросит, когда разберется, что к чему. Но наблюдателем, куратором, могу остаться.

— Мне хватит.

— Не зарекайся. Но пока так. Что за след маны?

— У стула. Слабый совсем. Через час его не будет.

— Получится взять след твоим мотыльком?

— Нет, это просто пятно маны, оно никуда не ведет. Не будешь против, если я там похожу осмотрюсь?

— Конечно, ты ведь консультант. Только ничего не трогай просто так и не зли стражу без повода.

Ламп нашлось три. Одну поставили на бочку у стула, две на полки по стенам, и склад стал виден плюс-минус весь: доски пола в пятнах, солома по углам, кровь при свете, что была темнее, чем при огне Аси.

Жаров встал в дверях рядом со старшим и его книжкой; рядовые еще возились вокруг стула. Ася и Сема ждали во дворе.

Я отдал ману. Она пошла из груди в ладони и дальше, за пальцы, на полметра вокруг, и в этих полуметрах Лавка была как дома.

[Ой. Грязь какая. Пойдем, милый, я поведу. Давай сначала к стулу.]

Я подошел к стулу и положил руку на спинку.

[Резали одним ножом. Три раза, быстро, снизу вверх. Нож короткий.]

— Еще что-то? — сказал я тихо.

[Кровь одна, одного человека. И мана его… Милый, это обычный человек, но на нем обычно висело очень много артефактов. Почти как на Навском, хотя я и не уверена в их назначении.]

Пошли по стенам. Полки, бочка, солома, лестница; Лавка вела меня от предмета к предмету, каждый изучала и на каждом говорила «нет».

У задней стены, перед грудой строительного мусора, кирпич, доски, два мешка с окаменевшей известью, я остановился почти в последнюю очередь, и неожиданно понял, что отсюда четко видно стул, хотя лампы до сюда особо не добивали, и стража сюда пока явно не заглядывала.

[Стой. Стой, милый. Там, за досками. Маленькое. Теплое. Артефакт, и очень необычный.]

Я оглянулся на вход. Старший писал, Жаров читал у него из-за спины, рядовые начали осматривать двор, где Сема о чем-то говорил с извозчиком.

Я потянул. Из щели между кирпичом и доской вышло что-то легкое и пошло по воздуху ко мне. Я поймал его в ладонь.

Записная книжка. Крошечная, с брелок для ключей, в кожаном переплете с застежкой, на колечке. Такие в моем прошлом мире продавали в лавках на вокзале за копейки, чтобы носить на связке с ключами.

В полуметре Лавки вещь была для меня прозрачна и без раскрытия. Артефакт, и не дешевый. Страниц в ней было больше, чем казалось: насколько больше, я не сосчитал, счет уходил за сотню и дальше.

Каждый лист было тоньше папиросной бумаги, но на разрыв держал крепче холста. Листы соединял не шов ниткой, а шов из контуров, и по нему вещь можно было развернуть, если знать как.

В карман. Если внутри пусто, отдам следствию через Жарова, и никто не спросит, когда я ее нашел.

Если внутри то, из-за чего пишут «жизни и смерти», то это оно и есть: человек, которого вяжут к стулу, выбрасывает за доски то, что нельзя отдавать тем, кто вяжет.

Я дошел до конца стены, вернулся к стулу с другой стороны, заглянул под лестницу. Ничего. Лавка молчала, потом сказала «все».

— Все, — сказал я, вернувшись к Жарову. — След у стула есть, улик нет. А через час не будет и следа.

— Зафиксировано, — сказал он. — Со слов консультанта.

Старший записал.

— Я еду в Лавку, — сказал я. — Ася и Сема со мной.

— Езжай.

— Когда закончишь, приезжай в гости.

— Что? — он вздрогнул, посмотрел на меня.

— В гости.

— Хорошо. Вечером, — кивнул Жаров.

Дома я поднялся в кабинет, закрыл дверь и положил книжку на стол. Ася и Сема остались внизу с Варей: рассказывать про стул было кому.