Наконец труба развалилась у Виктора в руках на три части.

[Милый. Все. Я через тебя следила, мне кажется, все. Она дышит нормально. Ты слышишь, как она дышит?]

Я слышал. Было очень тихо, только свеча да дыхание Лены, ровное, легкое. Теперь она просто спала. Никто из нас троих не двигался, и я поймал себя на том, что не дышу сам.

Наконец, Лена открыла глаза.

Посмотрела в потолок. Потом на брата, стоящего на коленях у кровати. Потом на отца в дверях. Облизнула губы.

— Есть хочу, — сказала она. Сонно, недовольно, как будто с обидой на тех, кто разбудил. — Очень. Папа, можно поесть?

Граф оторвался от косяка и был у кровати раньше, чем я успел отойти. Он положил ладонь Лене на лоб, подержал, потом обнял ее, всю, вместе с одеялом. Плакал он беззвучно, лицом в темные пряди, и скрывать этого не собирался.

Виктор попытался встать. В какой-то момент он оказался на коленях, я даже не заметил, в какой.

Его повело. Не сильно, на полшага, но повело. Я подошел, взял его под руку и удержал. Он был тяжелый, оперся на мою руку весь, разом. На виске у него, там, где выступал пот, лежала прядь седых волос. Раньше ее не было, вот это я знал точно. На светлых волосах она почти терялась, и я, может быть, не заметил бы, если бы не подошел так близко.

— Стой, — сказал я ему на ухо. — Не вздумай падать при ней.

Он устоял. Я чувствовал, как он собирает себя обратно, по частям. Это заняло секунд десять. Потом он высвободил руку, легко, и кивнул мне.

Подошел к кровати. Сел на край, где только что стоял на коленях. Лена высунулась на него из-под отцовского плеча.

— Витя, ты небритый.

— Я знаю.

— И у тебя лицо странное. Ты болел?

— Нет, Ленка, — сказал он. — Я не болел. Это ты болела. А теперь все. Все кончилось…

Я подошел к окну, отодвинул штору и открыл створку. В комнату пошел ночной воздух, холодный, с запахом лип. Потом вышел, закрыв за собой дверь.

В коридоре было темно. Я сел на верхнюю ступень лестницы. Нужно было немного посидеть. Совсем немного. Интересно, как там моя дочка?

Экипаж Виктора довез меня до набережной, когда небо над каналом только начало сереть. Кучер за всю дорогу не сказал ни слова. Я был ему за это благодарен. Вышел, кивнул ему, он тронул сразу. Колеса простучали по мостовой обратно к мосту.

Набережная была пуста. Ни торговцев, ни дворников, даже вода в канале замерла без движения. Я поднялся на крыльцо и не успел взяться за ручку: дверь открылась изнутри.

Варя ждала в проеме в шали поверх ночной рубашки. За ее спиной в зале горела одна лампа, прикрученная почти до синего огонька. Она перевела взгляд с моего лица на сумку, потом обратно.

— Заходи, — сказала она. — Холодно как-то.

Сумку я поставил на прилавок и вынул из нее сверток замши. Разворачивать не стал, просто положил рядом с сумкой. Варя подошла, тронула край замши пальцами и убрала руку.

— Ну? — сказала она.

«Ты не говорила?»

[Решила, что ты заслуживаешь рассказать об этом сам.]

— Она проснулась. Первое, что сказала, что хочет есть. С ней все будет в порядке.

Варя выдохнула. Не громко, но я услышал. Она отвернулась к лампе и прибавила огня.

— А кто использовал панацею? Ее отец? — поинтересовалась она.

— Виктор. Сколько лет он отдал не знаю, но у него теперь седина в волосах. Странно смотрится, признаться.

— Что еще было?

— Не знаю, — я вздохнул. — Не время было что-либо обсуждать с ними, они были заняты друг другом. Так что я аккуратно выскользнул оттуда.

[Ты молодец, ты понял? Ты просто молодец. Ну в смысле не за то что выскользнул, а в целом.]

— Понял, — сказал я вслух. — Ты тоже. Спасибо, что была рядом.

Варя сходила за чайником, поставила его на плитку за прилавком и села на табурет. Я снимал пальто под ее взглядом.

— Я рада что с Леной все в порядке, но Ася с Семой мне все рассказали, — сказала она наконец. — Про лес. Про этого колдуна. Я сначала злилась, что вы мне не сказали сразу, с яхты, но Лада права. Есть вещи, которые лучше говорить лично.

— Что думаешь?

Вместо ответа Варя просто вздохнула и пожала плечами. Я ее понимал. Сложно было быстро осознать мысль о том, что твой друг мог умереть через год или два, и никто бы не понял, почему, если бы не случайная встреча.

Сверху скрипнула ступенька. По лестнице спустился Сема, босой, с волосами торчком, огромный и заспанный.

— Петр Алексеевич. Вернулись. — Он глянул на замшу на прилавке, потом на меня. — Как девочка?

— Жива и в порядке.

Сема кивнул с широкой улыбкой и повернулся к Варе.

— Что на завтрак готовить?

Следующие два дня были до странности обычными, и в этой обычности было что-то от выздоровления.

Тетрадь и три куска трубы я спрятал в ящик стола и повернул ключ. Замша легла поверх бумаг, как крышка. Открывать ящик в ближайшее время я не собирался: все, что в нем лежало, свое дело сделало, и второй раз, по клятве Эльму, я надеялся, должен был наступить еще не скоро.

Дело, начатое кремовым конвертом в начале июля, закончилось. Грань нашла хозяина, американка была поймана, Савельев снова сбежал, к сожалению. Найти его быстро не представлялось возможным, но с другой стороны он был объявлен в национальный розыск по обвинению в государственной измене, так что его жизнь в ближайшее время точно не будет легкой. Марк и Азалия уехали, Осип с ними и футляр на цепочке тоже.

Мы вернулись примерно к тому, что было до июньского круиза: относительно мирная жизнь, торговля, решение частных заказов. Хотя с учетом всего произошедшего было довольно сложно заставить себя перестроиться обратно на норму.

Торговля шла неплохо. Ася работала за прилавком, Варя разговаривала с клиентами, я чинил артефакты в мастерской, Сема занимался доставкой и готовкой, Зоя вполне успешно заведовала своей частью Лавки.

Правда, в воздухе висело это вот ощущение грядущего расставания. Все понимали, что уже совсем скоро Сема и Ася покинут Лавку на неопределенный срок.

Подбадривали друг друга каждый по-своему. Варя ходила за Асей из зала в зал, щебеча что-то неопределенно общее, и Ася терпела дольше, чем я ожидал. Сема затевал по вечерам такую стряпню, будто у нас на постое полк. Я заказал у Пироговых набор резцов, который давно откладывал, просто чтобы в доме появилась новая вещь.

— Ты ко мне слишком приклеилась, — сказала наконец Ася на второй день, не оборачиваясь.

— Пытаюсь тебя отвлечь…

— Не надо. — Она запнулась, поняв, что это прозвучало слишком резко. — Спасибо…

Они немного постояли, потом обнялись.

Второго сентября, уже в сумерках, когда Варя закрывала ставни в первом зале, над дверью звякнул колокольчик.

Николай вошел первым, придержал дверь, за ним вошла Лара. На левой руке у нее сидело кольцо: тонкое, с одним камнем, зато очень крупным, раза в три крупнее того, что я вставил в кольцо Вари. Входя, она явно намеренно повернула его ладонью вверх, чтобы видели все.

— Как? — сказала она вместо приветствия, с явным хвастовством в голосе, хотя и совершенно беззлобным. — Нравится?

Варя бросила ставню и обняла брата первой, потом Лару, потом еще раз брата. Николай терпел это со своим обычным лицом, разве что глядел поверх сестры куда-то в полки.

Сели в комнате отдыха. Сема принес чай и остался в дверях, Ася устроилась на подлокотнике кресла.

— Мы знаем про Сему, — сказал Николай сразу, без подводки. — И про Асю. Варя рассказала Ларе, Лара мне. Если что нужно от фирмы, ты только скажи.

Сема в дверях шевельнулся, но промолчал. Я покачал головой. Николай понял жест правильно, кивнул и поспешно сменил тему.