Но все эти взаимоотношения русских с турками и возможная реакция султана, Игнатия совсем не интересовала. Не для того, он этот разговор затеял! Его значительно сильнее отсутствие самого Годунова беспокоило.

Панкрат Велков был родом из Ельца, родившись в семье местного пушкаря. Он прекрасно помнил тот день, когда Борис Годунов, отец нынешнего царя, лично провожал отправляющихся для обучения в заморские страны новиков, обещая, что после возвращения найдёт им службу. Как счастлив он был тогда, мечтая о триумфальном возвращении, и как жестоко ошибся в своих мечтах.

Прошло два года и до далёкого Мюнхена дошла весть о свержении Годунова. А вслед за вестью пришла и нужда. Панкрат, так и не доучившись в университете, брался за любую работу, попрошайничал, голодал. И когда совсем уже было отчаялся, встретил отца Леопольда. Старый священник приютил, обогрел, помог. Он же и объяснил, что всё случившееся на Руси, вина схизматиков, отринувших истинную веру, что только принятие католицизма может спасти Московию.

Вскоре в лоно ордена приняли нового адепта, а вместо Панкрата Велкова появился брат Игнатий. Именно он и стал глазами и ушами святых отцов в закостеневший в своих грехах стране, именно он, вернувшись в родной Елец, сам того не ведая, нечаянно присоединился к будущему войску вернувшегося на Русь Фёдора Годунова.

Узнав о том, кто скрывается за личиной простого сотника, молодой иезуит долго молился, благодаря Господа. Это был знак. Их встреча не могла быть случайностью. Ему, ничтожному рабу Господа нашего, было предначертано стать орудием его, что покарает царя-схизматика.

Неудача с отравленной книгой лишь укрепила Игнатия в его вере. Просто ещё не пришло время для Фёдора держать ответ за свои грехи перед Господом.

Разгром христианского войска и подлый обман главного царского приспешника, Василия Грязного, ещё сильней разожгли в сердце молодого иезуита жажду смерти проклятого Годунова, фактически превратив её в одержимость. Именно она привела адепта игнатианцев в Сечь, именно она заставляла с надеждой ждать известие о прибытии царя. Вот только Фёдор самолично идти на соединение с запорожцами не спешил, прислав лишь часть войска под командованием князя Скопина-Шуйского.

Игнатий начинал терять терпение.

— А сам царь когда к нам с войском присоединится? — задал он главный вопрос. — Сказывали в Сечь придёт — не пришёл, затем у Тавани обещал объявится. Вот она, Тавань.

— Кошевой сказал, не придёт сюда царь Фёдор. Он со своей конницей нас у Перекопа ждать будет. У него вишь с донцами неурядицы. Вот у Дона и задержался.

«Задержался, выходит», — Игнатий в бессильной злобе стиснул кулаки — «Ничего. Он долго ждал. Он ещё немного подождёт».

18 июня 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Ты смотри, что творит! Совсем страх потерял, басурманин.

— А чего ему боятся? — усмехнулся я, наблюдая за противоположным, густо заросшим камышом берегом. Там, на почтительном отдалении от реки, издевательски крича и улюлюкая, крутилось десятка два всадников. А один, по-видимому, командир то ли ногаев, то ли татар, (кто бы их ещё различить мог) вообще обнаглел, умудрившись, не слезая с коня, стащить штаны и продемонстрировать голый зад. — Пока мы через эту речушку переберёмся, стрелами закидают и уйдут. Лови потом ветер в поле.

Никифор кивнул, соглашаясь, но кривить губы не перестал, явно злясь. Да и среди застывшего за спиной отряда стремянных импровизированное представление должного отклика не нашло, вызывая глухой ропот. В сторону степняков даже несколько стрел полетело, спугнув в зарослях камыша стайку мелких птиц.

— Может в обход отряд послать, Фёдор Борисович? — предложил князь Барятинский, хмуря брови. — Нельзя такое охальникам спускать.

— Нет, — не согласился я, на глаз прикидывая расстояние до местных клоунов. Метров пятьсот, не больше. Должны достать. — Ещё в засаду заведут. Они для того нас и дразнят.

— К реке спустимся, сами уйдут, — кивнул на такие же дебри из камышей уже с нашей стороны Аладьин. Новоиспечённый майор рвался в бой, стремясь показать в деле свои вооружённые фузеями драгунские роты. С донскими казаками не получилось, так он вслед за мной к этой речушке съездить увязался. — Оттуда, если к берегу вплотную подобраться, их даже стрелой достать можно будет.

— Я тебе спущусь, — пригрозил я ему кулаком, спешиваясь. — Этак эти горлопаны от меня без гостинцев уйдут. Будут потом всем жаловаться, что русский царь скупой. Да и оружие в деле испробовать нужно. Иван, — окликнул я Семёнова, который в этом походе кроме своих непосредственных обязанностей секретаря и летописца, по совместительству выполнял ещё и функции оруженосца. — Тащи сюда мой штуцер. И Архипа с его стрелками покличь. Попробуем этих охальников с седла ссадить.

— Далече, — засомневался Семёнов, подслеповато щурясь. — Они потому и куражатся, что ведают, не добить по ним из пищалей.

— А мы всё-таки попробуем.

Нарезное оружие в это время было уже давно известно. Но трудоёмкий, крайне медленный процесс зарядки (пулю приходилось буквально забивать в дуло молотком) и дороговизна (сложность создания нарезки в стволе), значительно перевешивали очевидные плюсы этого оружия: дальность и точность стрельбы.

Первое решалось изготовлением специальной пули Петерса, второе созданием сверлильного станка на водном колесе со специальным стальным метчиком. Всё упиралось в грамотных мастеров способных воплотить мои довольно расплывчатые, теоретические знания в действующие технологии.

Так и возник в Туле этакий аналог конструкторского бюро, в который вошли как местные, так и иностранные оружейники (в связи с довольно большой конкуренцией на Западе, мастера и механики ехали в Московию значительно охотнее, чем учёные). И первой поставленной перед ними задачей было как раз создание нарезного штуцера под пулю Петерса.

Сначала на железодельном заводе Джона Пертона методом проб и ошибок создали нужную форму для отливки метчика (в процессе подбора идеальной нарезки, испортив с десяток ружейных стволов), затем, задействовав водяной сверлильный станок на оружейном заводе Жака Лоне, изготовили первый штуцер.

И вновь утомительные эксперименты теперь уже при создании пули. Диаметр пули Петерса был чуть меньше диаметра ствола и расширялся при выстреле, попадая в ствольные нарезы, за счёт конической выемки в её тыльной части. И главное, что требовалось от мастеров, это подобрать идеальную форму этой выемки, исключающую прорыв пороховых газов между пулей и стенкой ствола.

В общем, попотеть мастерам, чтобы новое оружие до ума довести, пришлось изрядно. Зато теперь, вон она, моя прелесть! Таких во всё мире только четыре штуки. У меня и у Архипа с его снайперами. Вот сейчас мы их в деле и проверим.

У бывшего сотника неожиданно выявили настоящий дар к меткой стрельбе и я, не долго думая, переманил его в свой отряд снайперов, дав чин капитана и твёрдо пообещав, что как только доведём царский снайперский отряд до состава роты, командовать ею будет уже полковник.

Угу. Надежды юношей питают. Такими темпами хорошо, если к концу года хотя бы два отделения вооружить. Так что пусть, пока, в капитанах походит.

— Звал, царь-батюшка?

А вот и Михайлов с двумя своими подчинёнными. Вон как глаза у всех троих горят. Понимают, что для дела позвали.

— Звал, капитан, — не стал я отрицать очевидного. — Видишь каких добрых молодцев к нам хан навстречу послал? Скачут вон, радуются чему-то. Так давай мы их ещё больше порадуем. Доставайте штуцеры.

— Позволь, Фёдор Борисович, я твою пищаль заряжу.

Это Семёнов с моим чудо-оружием вернулся. Ишь, хитрый какой! Заряжу! Мне может самому в радость с новой игрушкой повозиться.

— Я сам, — отмахиваюсь от секретаря. — И это не пищаль, а штуцер. Запомни уже, орясина! Стой рядом и смотри, как я сейчас этого охальника с коня ссажу. После в своём труде это деяние опишешь.