Поэтому своему холопу, примчавшемуся с известием о спускающихся по реке кочах, Василий сначала не поверил. Даже в ухо Митьке Рябому чуть было не дал, чтобы не беспокоил хозяина попусту.

Свершиться экзекуции не дали возбуждённые выкрики с улицы.

— Да кого же принесло то на мою голову⁈ — сын боярский быстро оделся в соболью шубу, подпоясался, поправляя ножны с саблей на боку. — Неужто опять воровские самояди на острог войной пришли?

В том, что это не самояди, воевода понял сразу, едва выйдя на берег реки Таз. Откуда у местных поморские кочи возьмутся? Не делают здесь таких. Всё на лодочках утлых плавают. Да и стрельцы, что у бортов столпились, сразу в глаза бросились.

С Руси всё же, значит, гости дорогие пожаловали. Никак весточку от государя привезли.

Василий непроизвольно передёрнул плечами, чувствуя как по жилам пронеслась предательская волна страха. А вдруг Фёдор о нём вспомнил? Вдруг пристава прислал или того хуже, его прямо здесь в яму сунут да голодом заморят, как с его тёзкой, Василием Романовым, при отце нынешнего государя поступили?

Мангазейский воевода прищурился, выискивая среди прибывших возможного пристава, зацепился взглядом за плотного, безбородого усача в дорогой шубе. Неужто, иноземец? Хотя, если верить тем редким, доходящим с государевым караваном слухам, при дворе некоторые из царедворцев тоже бороды стали брить, подражая в этом царю. А вот то, что рядом с начальным человеком жинка стоит да к нему прижимается, то диво. Кто же в этакую даль с собой жену повезёт? Разве что новый воевода, вместо него в Магназею посланный.

Решительно задавив вновь было начавшую подниматься волну страха, Чемоданов подошёл к выставленным с головного коча сходням.

— Здрав будь, гость дорогой, — Василий кивнул прибывшему, сразу выделяя усатого как начального человека. — Я здешний воевода, Василий Иванович Чемоданов. Прости, что по имени-отчеству не величаю, так как его не ведаю.

— Я окольничий Янис Андреевич Литвинов, — представился в ответ тот. Во главе государева морского приказа Фёдором Борисовичем поставлен. А это жена моя, Елизавета, — кивнул он на женщину. — Прибыл я сюда, по повелению государя, морской путь в Мангазею разведать да тебе, воевода, волю государеву передать.

— Все мы под рукой у царя-батюшки ходим, — ещё больше похолодел Чемоданов. Всё же сбылись его предчувствия. За ним окольничий приплыл. — Все его воле послушны. А покуда прошу в дом, гости дорогие, — махнул он рукой приглашающе. — Там о том, что государь повелел сделать, мне и обскажешь. А об людишках своих не беспокойся, Янис Андреевич, — правильно истолковал он вопросительный взгляд литвина. — Обиходят.

Мангазея — крепостца небольшая. Вернее, даже и не крепостца, а так, острог обнесённый со всех сторон высоким тыном. Внутри десятка два добротно сколоченных изб, пороховой и пушной склады, маленькая церквушка рядом с домом воеводы.

В воеводовой избе гостей уже ждал накрытый стол. Чемоданов удовлетворённо кивнул отбившей поясной поклон Агафье (стрелецкая вдова уже третий год следила за порядком в доме, взвалив на себя ворох обязанностей), велел обустроить притомившуюся в дороге Елизавету, радушным жестом позвал гостя за стол. Тот чинится не стал, с облегчением опустившись на широкую лавку, потянулся к чарке с медовухой, ловко разлитой хозяином из пузатой братины.

— Ты на Лизу обиды не держи, Василий Иванович. Умаялась шибко, — мазнул взглядом по закрывшейся за женой двери Литвинов. — Не хотел её брать с собой, — признался он. — Дорога предстояла опасная да неведомая. Но и оставить одну без пригляда не смог. В прошлый раз, когда от себя отпустил, воры на лесной дороге едва не убили. Насилу выходил. С тех пор всюду с собой и вожу.

— Воры, не тати? — сощурил глаза Василий.

— Воры, — подтвердил Янис. — Людишки воровского патриарха Филарета в дороге перенять хотели. Но то дело прошлое. Я к тебе послание от государя привёз, но покуда на словах обскажу. Повелел тебе, Фёдор Борисович, до следующего лета здесь быть и втрое больше меха у местных людишек сторговать и к отправке на Русь приготовить. Я тебе для торговли много всего привёз, что самояди с охотой в обмен на меха берут. Ножи, топоры, сукна всякого, бусин да бисеру. Я теперь дорогу сюда ведаю. В следующем году опять морем приду, да весь тот товар заберу. Эх, на фрегатах бы сюда добраться, да больно речушка у волока мелковата, не протащить.

— На фрегатах? — приподнял бровь Чемоданов.

— Я в Архангельск из Астрахани корабельных мастеров привёз, что у заезжего голландца обучались. Вот мы сразу пять фрегатов у Белого моря и заложили. За то благодарность великая царскому стольнику Кузьме Минину. Всё что потребно для постройки тех кораблей заготовил да загодя в Холмогоры свёз. Я ещё прошлым летом те корабли строить начал. Поморов со всей округи на то строительство собрал. Не слыхивал о том, разве?

— Мы в медвежьем углу живём, — пожал плечами воевода. — Вести нескоро доходят. А что за дорога такая, морская? До сей поры не слыхивал.

— Так никто не слыхивал, — усмехнулся в ответ литвин. — А вот государь как-то прознал да каким путём идти, обсказал. У Фёдора Борисовича иногда божественные видения бывают? — склонившись над столом, заговорщицки зашептал Чемоданов. — Он, помнится, бунт на Москве и убийство Гришки-самозванца за полгода до того предсказал. Я не поверил было, остался в то время в Москве, так едва ноги унёс. А морская дорога сюда нелёгкая. Где сквозь льдины пробирались, где ветра навстречу дули, но то не так страшно, по морю ходко шли. А вот когда через полуостров по малым рекам да озеркам кочи волочь пришлось, умаялись. Я к тебе из Тустоозёрска почти два месяца добирался. Так вот, шесть недель на то, чтобы перешеек этот окаянный одолеть, ушло.

— Дела, — протянул Чемоданов и тут же озаботился. — Это что же, выходит, теперь о том, что такая дорога есть и иностранным купцам ведомо станет? Как бы мне «дорогих гостей» встречать не пришлось! Непременно кого-нибудь из твоих людишек подкупят и все подробности о том, как сюда добраться, выведают.

— А вот шиш им, — зло оскалился Янис. — На обратном пути в Пустозёрск зайдём. Так я по государеву повелению всех иноземных купцов оттуда выгоню. Им теперь дальше Архангельска на Восток хода нет.

— А если сами полезут?

— А если полезут, то в следующем году фрегаты на воду спущу. Так вот. Три корабля в Архангельске останутся, а два к Пустозёрску уйдут. Будут там морском путь сторожить с повелением от самого государя, всех неслухов, кто вопреки царской воле дальше на Восток мимо города Архангельского проплывёт, нещадно топить, а всех людишек, что на тех кораблях будут, в железа и на Урал к большому уральскому воеводе Ивану Исаевичу Болотникову отсылать, на железодельных заводах трудится.

— Сурово, — протянул воевода. — Шибко взвоют купчишки иноземные.

— А неча по нашей земле без спроса шастать, — отрезал глава морского приказа. — И ты, Василий Иванович к следующему лету собирайся. Государь кличет, — пояснил он воеводе. — За мехами приплыву и тебя с собой заберу.

— Кличет, выходит.

— Кличет, — подтвердил Литвинов и весело хмыкнул, глядя на посмурневшего Чемоданова. — Да ты не думай, воевода. Не опала то. Мне Фёдор Борисович шепнул; женить он тебя собирается. Оно, конечно, на Москве тебе не быть. Уж больно провинность тяжкая. Но где-нибудь В Угличе или муроме царь-батюшка тебе службу найдёт. Дел на Руси сейчас много. Каждому работа найдётся.

12 июля 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Солнце, достигнув зенита, нещадно слепило, вдавив тень в раскалённый камень. Сухой, полный обжигающего зноя воздух, першит в горле, заставляя лёгкие заходится в удушливом кашле. И грохот. Непрекращающийся который день грохот десятков пушек крошащих калёными ядрами в каменную крошку стены опостылевшей крепости. Жарко, душно, невыносимо. Хотелось уползти со всех ног куда-нибудь в поисках милосердной тени или залезть хоть в тот же Сиваш, наплевав на царящий там смрад и въедающийся в кожу соляной раствор.