Тут главное, чтобы с Сигизмундом получилось. Но для того у меня и есть в королевской свите человечек, которого я со времён Московской битвы прикармливаю. Хватит ему без толку мои деньги спускать. Пора и делом заняться.

— А с Филаретом что, Фёдор Борисович, — задал вопрос Лызлов, дождавшись, когда закроется дверь за Шуйской. Моё внезапное решение глава тайного приказа никак комментировать не стал, оставив своё неодобрение при себе. — Кликнуть, чтобы привели?

— А зачем? — пожал я плечами, поднимаясь со стульца. — О чём мне с Романовым говорить? Если бы он в похищении Шуйских не поспособствовал, дыбы и плахи не миновал. — Перед глазами встал Семён, закрывший меня своим телом от стрелы обратнопосланного митрополитом убийцы. Я скрипнул зубами, преодолевая соблазн. — Я слово дал. Пускай отправляется в помощь своему брату в Сибирь. Сан с него не сняли. Вот и пусть среди якутов да бурятов православную веру распространяет. Навечно, — припечатал я приговор. — Из Сибири Филарету хода нет!

Вышли из кельи в коридор, к толпящимся в ожидании воинам и боярам. Впереди стоит бледный Скопин-Шуйский. Лызлов встретив меня в Коломне, рассказал о планах иезуитов, при князе Михаиле. И просить за Марию Шуйскую тот теперь больше не решался.

— Что смотришь, Михаил Васильевич? — невесело усмехнулся я. — Не съел я Машку, не бойся. Сам же видел, в целости из кельи ушла. Не будет казни, — ответил я на немой вопрос в глазах князя. — Ни её, ни сына её. Замуж за Густава отдам, когда тот из Кефе в Москву прибежит. И Ивана швед себе в пасынки возьмёт.

Вокруг загудели, изумляясь озвученному решению. Воеводы с боярами начали переглядываться, качая головами.

— А если кто воровство задумает да решит Ивашку на престол выкликнуть, тогда как? — озвучил общие сомнения Иван Куракин.

— Тот за своё воровство сполна и получит, — пожал плечами я. — Войско ныне мою руку держит, москвичи за меня горой стоят. Кто изменника поддержит? Времена Смуты прошли. И повторения её никто на Руси не хочет. Все досыта горюшка нахлебались. Так что я отчий престол крепко в руках держу. Ну, что встали? Ехать пора. Нас в Москве, поди, заждались уже!

— Едут! Едут!

— Шибко, сказывают, татарву побили. Будут знать окаянные как русские земли зорить!

— А царь там?

— А как же. Впереди всего войска на коне скачет. Даром что ли патриарх с боярами на Лобное место вышли. Встречают.

— Да не толкайтесь, православные! Все бока отбили!

— А хана покажут?

— Да не смоймали хана. Сказывают, к султану жалобиться утёк.

— Ничё. Дай срок, царь и до султана доберётся.

Пора. Панкрат Велков завозился, протискиваясь сквозь гомонящую толпу, решительно заработал локтями, расчищая себе дорогу. Люди толкались в ответ, напирая к дороге, какой-то молодой верзила в одежде посадского, обидевшись, схватил было за грудки, дыхнув в лицо перегаром, но, встретившись взглядом с Панкратом, отступил, передумав затевать склоку.

То-то же! Велком, наконец-то выбравшись из сгрудившихся возле въезда на Красную площадь горожан, искривил губы в презрительной ухмылке. Сам с дороги убрался. Ему только свары с местным увальнем не хватало! А там, глядишь, и стража прицепится, а то и душегубы из тайного приказа набегут.

Собственно говоря, ни стражи, ни людишек Матвея Лызлова Панкрат не опасался. К нему самый дотошный дознаватель придраться не сможет. Для того и объявился на Москве, не брат Игнатий, а именно Панкрат Велков, пушкарский сын, посланный на учёбу в заморские страны ещё батюшкой нынешнего государя царём Борисом и вернувшийся наконец после скитаний на чужбине в родную отчину. Как не проверяй, ни слова лжи в том не найдёшь. Он даже по дороге в Москву в Елец заехал, могилкам родителей поклониться. А теперь вот царя-батюшку вместе с остальными ожидает, в один из стрелецких полков записаться хочет.

Вот только, пока он со стражей объясняться станет, удобный момент будет упущен и проклятого Годунова убить опять не получится. Панкрат заскрежетал зубами, вспомнив о постигшей его неудачи в недавнем походе. И ведь, казалось, хорошо всё было задумано! Вот только царь весь поход вдали от запорожского войска держался. Можно было, конечно, попробовать самому к царскому шатру подобраться и точным выстрелом Годунова сразить, но то для самого стрелка верная смерть. А умирать Панкрату не хотелось. Он выжидал случая, когда можно было действовать наверняка.

И такой случай представился, когда Годунов в битве при Альме со своими стремянными на помощь к гибнущим казакам прискакал. Панкрат тогда, не веря своей удаче, потянулся к штуцеру, радуясь, что успел его зарядить. В пылу разгоревшегося сражения никто и не понял бы, откуда прилетела роковая пуля.

Всё испортил тот здоровенный воин, что весь бой орудовал булавой неподалёку от иезуита. Взревел раненым медведем, бросился на царя сломя голову, закружил вокруг того хоровод из сцепившихся в схватке тел.

Удачный момент был упущен, а Фёдор вскоре ускакал к Гёзлеву, окончательно похоронив надежду добраться до него в Крыму. Вот Велков и ушёл вместе с наказным атаманом Грицко Черномазом на Сечь, намереваясь встретить Годунова по возвращению того из похода в Москву.

Велков закрыл дверь, сразу приглушив царящий на улице гомон, прищурился, привыкая к полумраку царящему в церкви и хищно улыбнулся.

Никого. Все святоши, как он и ожидал, сейчас у Лобного места царя дожидаются.

«Ан нет»! — недовольно нахмурился иезуит, разглядев пожилого, щуплого дьячка засеменившего к нему со стороны амвона. — Один старикашка, на свою беду, всё же остался.

— Что тебе, сын мой? Отец-настоятель сейчас со всем клиром на площади. Государя встречает.

В тоне, которым сообщил об этом дьячок, явно сквозил намёк, что и нежданному прихожанину там самое место.

— Недосуг мне отца-настоятеля ждать, — широко зашагал к диакону Панкрат. — Да и не нужен он мне. Я в своём деле лишь на Господа нашего, Иисуса Христа, полагаюсь.

— Кто ты⁈ — почувствовал неладное диакон. — Что ты задум…

Старик начал оседать, схватившись руками за рукоять ножа, торчавшего из груди, захрипел, подхваченный своим убийцей.

— Гори в аду, схизматик! — выплюнул ему в лицо иезуит. — Не будет тебе покаяния.

Убийца оглянулся по сторонам и, потянув диакона в малоприметной двери за амвоном, бросил убитого в ризнице, вырвав из тела нож. Замер на мгновение, вслушиваясь в сменивший невнятный гул рёв тысячи глоток, заспешил, углубившись в переплетенье узких, внутренних переходов.

Скорее! По всему видать, царь уже через реку переезжает, раз народишко так ликовать начал. Ещё немного и с Покровским храмом поравняется.

Отчаянный рывок и Панкрат врывается на внешнюю галерею (гульбище), жмурится от брызнувшего в глаза света, подскакивает к каменным перилам.

Успел! Вот он неправедный владыка, закостеневший в ложных догматах и не желающий склониться перед истинным наместником Бога на земле, едет во главе втягивающего на Красную площадь войска. И теперь ему заслуженной кары не избежать.

Велков снял из-за спины штуцер, уже никуда не спеша, оглянулся, выбирая место поудобнее. Нарезной мушкет уже заряжен, колесцовый замок взведён. И с такого расстояния он не промахнётся. А потом нужно будет лишь быстро сбежать вниз и смешаться с толпой. В этаком столпотворении никто и выстрела не услышит, и откуда стреляли, не сразу поймёт. А потом ищи его в бушующем море людском.

Панкрат положим ствол на каменное ограждение галереи, присел, прижавшись к прикладу плечом, прищурил левый глаз, выцеливая возвышавшегося на коне над толпой мужчину.

— Умри, сын сатаны, — прошептали губы и палец привычно лёг на крючок.

27 октября 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Вот и мост, слава тебе, Господи!

— Что, Михайло, не терпится жену обнять да на сына взглянуть? — я, чудом расслышав сквозь рёв толпы слова князя, усмехнулся по-доброму. — Понимаю. Сам бы с радостью плюнул на все эти торжества, что отец Иаков с Куракиными приготовили. Домой хочу. Просто посидеть в тишине, Марию расцеловать, в баньке спокойно попариться. Эх! Развернуть бы коня да напрямую через Тайницкую башню в Кремль ускакать, — мечтательно закатил я глаза. — Нельзя. Этакого баловства нам патриарх нипочём не простит. Дюже осерчает. Да и люд московский не поймёт. Сам видишь, как радуются, — кивнул я на напирающую со всех сторон толпу.