— О том, что ты Густава специально в Валахию послал, власть там захватить!

— Вот! Ахмед, скрепя зубами, мог бы «не заметить» уничтожение крепости на Тавани, изгнание турецкого гарнизона из крепости в Гёзлеве, разгром Крымского ханства, наконец. Но свержение поставленного им в Валахии господаря моим сторонником и его демонстративный переход на мою сторону, султан не заметить, уже не сможет. Вот и выходит, что этот шалопут нас в войну с Турцией втравил. И что обидно, никакой помощи от валахов мы не дождёмся. Его значительно раньше либо зарежут, либо шею этому идиоту свернут.

День начался, как всегда; сонно, тягуче, беспросветно. Мария по заведённой с детства привычки поднялась затемно, быстро умылась, черпая воду из стоящей в углу лохани, нехотя оделась в уродливое немецкое платье. Взял со стола плошку с плавающим в жире горящем фитилёк, поставила на подставку в красном углу, освещая единственную икону. Латинская. Впрочем, как и всё, что окружает её в заточении. Проклятые тюремщики словно задались целью истребить всё, что напоминало бы бывшей царице о Руси, отобрав то немногое, что Шуйская смогла захватить с собой. Вон даже одеваться заставляют как схизматичку. Хорошо хоть нательный крест с груди сорвать посовестились.

Ну, ничего, что латинская. Господь наш, Иисус Христос, всё видит. И на этой иконе тоже он изображён. Чай примет её молитву, не отринет.

Молилась Мария долго, исступлённо крестясь и кланяясь намалёванному на иконе младенцу. Ведь именно молитва была той отдушиной, что не давала бывшей царице окончательно погрузится в пучину отчаяния. Именно в ней она выплёскивала рвущиеся наружу страх, тоску, уныние. Именно в этот час обретала робкую, призрачную надежду на благополучный исход. Если не для неё, то хотя бы для сына.

Ванечка. Как он там, родненький? Больше месяца уже его не видела. Подержать бы на руках, прижать к себе кровиночку и больше никому не отдавать. Пусть лучше в темницу, но вместе!

Мария подошла к окну, вытирая текущие по щекам слёзы, прильнула к стеклу, всматриваясь в сумрак начавшего оживать города.

Гостынин. Как же она ненавидела этот небольшой городок. Место, где её разлучили с сыном.

Сзади еле слышно скрипнула дверь. Мария нехотя обернулась, ожидая увидеть Эльжбету, пожилую угрюмую женщину, выполнявшую при ней роль единственной служанки. Что-то рано сегодня. До завтрака не менее часа ждать осталось.

— Владыка⁈

— Да какой я теперь владыка? Меня с ростовской митрополии на церковном соборе уже два года как свели. Сам теперь не ведаю, кто есть; то ли монах, то ли расстрига. Стараниями Годунова с Иаковом, мне на Руси места нет.

Мария замерла, внимательно рассматривая бывшего патриарха: поседел, осунулся, подурнел. Лицо измождённое, потрёпанная ряса мешком на плечах висит, рука держащая простой посох слегка дрожит. И главное запах. Было видно, что гость совсем недавно помылся и всё равно от него тянуло смесью застарелого пота, сырости, и чего-то ещё более неприятного. А ведь она помнила Романова ещё в той поры, когда знатного боярина по повелению царя Бориса в ссылку отравляли. Какой же он тогда красавец был. И всего-то десять лет с той поры прошло.

— Благослови, отец Филарет, — о статусе гостя Шуйская спорить не стала. С митрополии его, и вправду, свели, но о том, чтобы церковный сан с воровского патриарха сняли, не слышала. Он всё равно служитель божий. А значит: — Мне бы, грешной, исповедаться, — просительно заглянула она ему в глаза.

— Что давно на исповеди не была? — Филарет, тяжело опираясь на посох, прошамкал к табурету, тяжело опустился, вытянув больную ногу.

— Так два года уже прошло, — пожаловалась бывшая царица. — С тех самых пор, как Мстиславский с Воротынским меня из Москвы силком уволокли. Местный ксёндз зовёт на службу да и сюда часто приходит. Только грех это к схизматикам на причастие идти. Так и душу свою погубить можно.

— Блюдёшь, выходит, веру православную? — сделал вывод Филарет. — То хорошо. То нам на руку.

— О чём ты, батюшка?

Мария насторожилась. Она только теперь озадачилась вопросом; а с чего это бывшего патриарха к ней пустили? С тех пор как её привезли в Гостынинский замок, к узнице входили только Эльжбета и святой отец Марк, местный ксёндз. Ну, ещё изредка, под присмотром священника Эльжбета приносила Ванечку, внося в мрачную комнату несколько минут подлинного счастья.

А тут вдруг другого пленного соотечественника впускают, да ещё и бывшего патриарха к тому же. К чему бы это? Уж точно не к добру! Хоть в что-то хорошее бывшая царица уже давно верить перестала.

— В дорогу нам собираться пора, — сообщил ей гость. — По пути и исповедаться успеешь. А приедем в Мстиславль я у тамошнего воеводы дозволения в православную церковь сходить испрошу. Сам без причастия который год.

— Я никуда не поеду, — похолодела Мария. — Здесь Ванечка.

— А царевич с нами поедет, — успокоил её Филарет. — Его тебе вернут.

— Правда⁈ — задохнулась от радости Шуйская.

— Правда, — в голосе бывшего патриарха радости не было.

Мария испуганно захлопала глазами, уловив настроения гостя, глубоко вздохнула, беззащитным щенком заглядывая ему в глаза.

— Что не так, отец Филарет? Молю, объясни? Что они от нас с сыном хотят?

— Да всё того же, что и раньше хотели, — со вздохом признался Филарет. — Царевича на московский трон посадить.

— Да как же они его на трон посадят, если на нём Годунов крепко сидит? Или там случилось чего?

— Покуда не случилось. Но случится. Фёдор в Крым хана воевать пошёл, а воинский поход, он такой. Не каждому обратно вернутся дано.

— А хоть бы и так. Не станет Фёдора, его сестра с князем Михаилом на трон сядут.

Филарет не ответил, пряча взгляд от бывшей царицы. Было заметно, что этот разговор даётся ему нелегко, что бывшего патриарха что-то сильно тяготит.

— Или не сядут⁈ — охнула Мария.

— Михаил сядет, а Ксения нет, — выдавил из себя Филарет. — Не спрашивай почему! — внезапно взъярился он. — Сам не ведаю, что эти лиходеи задумали. Достали из узилища и говорят, чтобы делали, что велено! Иначе и нам с тобой несдобровать, и сыновья наши лютой смертью на чужбине сгинут!

Мария беспомощно всплеснула руками, бухнулась на лавку, не чувствуя ног.

— И как теперь быть?

— Делать, что говорят, — нагнувшись к ней, зашептал Филарет. — Тебе замуж за князя Михаила идти, мне на патриарший стол возвращаться. А как власть себе вернём, там посмотрим, как оно повернётся

27 июня 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Не взять нам эту крепость, государь, — князь Пожарский упрямо пождав губы, твёрдо посмотрел мне в глаза. — Быстро не взять, — уточнил он. — Ров очень глубокий. Я прошлой ночью послал охочих людишек разведать глубину. Около пяти саженей (сажень — 2.13 метра) до дна будет!

— Можно сделать плоты, — заметил Тараско.

— И что? — вызверился на генерала большой воевода. — Быстро ров не переплывёшь и за время переправы половину плотов уже потопят. У татарских пушкарей здесь пристрелено всё давно, а стрелять они будут в упор. А потом с тех плотов нужно будет нужно под татарскими стрелами и пулями янычар на стену как-то подняться. А там саженей десять в высоту, не меньше. Мы положим половину войска и ничего не добьёмся! Пойми, не взять здесь нахрапом

— Кто ещё так думает?

Я, задав вопрос, потянулся к чаше с холодным квасом, не спеша, сделал глоток, давая возможность высказаться каждому из приглашённых на военный совет. Кроме Пожарского, Тараски Малого и князя Барятинского на нём присутствовали подошедшие со своими отрядами от Днепра к Перекопу Кузьма Кривонос, Яким Подопригора, Давид Жеребцов и пушкарский воевода Григорий Валуев.

— Нужно штурмовать, государь, — поднялся со своего места Давыд Жеребцов. — Но не здесь, — кивнул он головой в сторону невидимой за стеной шатра крепости. — Как бишь она называется? — воевода наморщил лоб.