— Пойдём, выпьем, князь, — икнув, потянул его за собой Густав. — Скучно пить одному.

— А где же, Яким? — удивился Георгий.

— В своих покоях закрылся, — тут же наябедничал швед. — Надулся как индюк и сидит там трезвый. Смотреть тошно!

— Вот мне с ним как раз кое-что обсудить нужно.

Саакадзе, радуясь про себя, оттеснил в сторону шведа. Выходит не соврал воевода. Когда нужно, Подопригора бутыль с вином может в сторону отодвинуть. Это дело. А то уже Георгий начал удивляться; как царь Фёдор с этакими полководцами битвы умудряется выигрывать? Теперь осталось доехать вместе с царским генералом до Москвы и предложить свои услуги русскому царю. Кто знает, может он всё же ещё вернётся в Грузию?

22 декабря 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Явился, значит?

Я широко зевнул, прикрыв ладонью рот. Тяжела ты царёва доля, тут я с товарищем Буншей полностью согласен. Ни отдохнуть нормально не дают, ни выспаться толком. И кто это выдумал, каждый день ещё до свету на утреню (церковная служба) в Успенский собор тащиться? И пропустить никак нельзя! Сразу по Москве людская молва поползёт, что де царь в православной вере не твёрд.

А мне такие слухи совсем ни к чему. Особенно теперь, когда я продавил переход Густава в православие через миропомазание. Довольно спорный переход, хотя уже был аналогичный прецедент с миропомазанием и последующим венчанием и коронованием Марины Мнишек. Иаков, скрипя зубами, чиноприём шведа в православную веру свершил, но отношения с патриархом с той поры заметно испортились.

А тут ещё задуманная мною церковная реформа в наметившуюся трещину масла подлила. Хотя это как раз понятно. Ожидать одобрения моих планов в этом вопросе от православных иерархов было бы по крайней мере наивно. Кому из них понравится, когда из-под власти церкви всех посошных людишек выводят и церковные же земли им во владение раздают? И то, что нечто подобное я два года назад на государевых землях провернул, для монахов не пример. То царёво было, а тут своё, кровное отнимают!

Ничего, перетопчутся. Я для того эту реформу сразу после возвращения из похода и затеял. Идти наперекор царю, только что дотла разорившего ханство поганых татар и находящемуся на пике популярности, далеко не каждый церковный иерарх решится. Сейчас в мой адрес проклятиями сыпать, себе дороже выйдет. Ну, а отдельных упёртых представителей русской православного церкви, быстро к ногтю на ближайшем церковном соборе прижмут. Надо же кому-то Гермогену с Филаретом помогать свет истинной веры инородцам нести.

Вот только всё же жаль, что старик похоже не на шутку обиделся. Уже полтора месяца прошло, а он всё серчает. Вот и сегодня, благословить — благословил, а прежней теплоты во взгляде нет.

— По твоему повелению, государь, — низко поклонился Василий Чемоданов.

Я слегка прищурился, разглядывая бывшего друга. Как-то сдал мой товарищ по детским играм и забавам, осунулся, вон на лбу даже глубокая складка прорезалась. По всему видать, не легко ему это четырёхлетнее воеводство в Богом забытом заполярном городке далось. Или это неверный свет горящего факела, выхвативший силуэт Чемоданова из предрассветных сумерек, этакую картину выдаёт? Хотя, а чего он хотел? И так, сам того не ожидая, благодаря батюшкиным заслугам с лютой смертью разминулся. Вон до сих пор моего гнева страшится, раз даже во дворец, несмотря на зов, сунуться не осмелился; по пути из Успенского собора на глаза постарался попасть.

— Было дело, звал, — не стал я отрицать. — Да что-то долгонько ты до Москвы добирался, Васятка. По всему видать, не спешил.

— Занедужил по пути, царь-батюшка, — затоптался Чемоданов, хрустя снегом под ногами. — Нутро шибко застудил да в горячке слёг. Уж не чаял и живу быть.

А, вон оно что! Это выходит он после тяжёлой болезни такой квёлый? Тогда, понятно. В это время в связи с полным отсутствием антибиотиков от банального воспаления лёгких каждый второй умирает. Тут всё от стадии подхваченного заболевания и силы иммунитета болящего зависит.

С иммунитетом у Чемоданова, похоже, всё не так уж и плохо. С нервами беда. Хотя, я бы на его месте под этаким перекрестьем глаз тоже занервничал. Впрочем, сам виноват. Пришёл бы как положено во дворец, записался на приём у Семёнова и мы бы спокойно без лишних глаз переговорили. А раз сам на прилюдную беседу напросился, терпи теперь. Всё же большинство придворных, что сопровождали меня на утреню, сына царского дядьки сразу узнали, а тем, кто не узнал, уже объяснить успели. Вон как за спиной увлечённо шепчутся. И сейчас, наверняка, чуть ли не ставки делают, гадая как поступит царь со своим другом детства и несостоявшимся убийцей; ещё дальше куда сошлёт или к себе приблизит?

— Все под Богом ходим, — перекрестился я. — По всему видать, ещё не пришло твоё время перед ним за свои грехи ответ держать, — не удержался я от намёка на неудачное покушение четырёхлетней давности. Помиловать, не значит забыть. — А звал я тебя, Васятка, для того, чтобы клятву, что дядьке Ивану на его могиле дал, исполнить. А то, и впрямь, помрёшь, а дело не сделано. Значит, так. Две недели тебе сроку, чтобы невесту по сердцу сыскать. Коли есть кто на примете, сватов пошлём, нет, по моему выбору девицу под венец поведёшь. Я как раз княгиню Марию Шуйскую замуж за валашского господаря выдавать буду. Заодно ещё одну свадьбу сыграем. И сразу в вотчину свою отъедешь, — добавил я стали в голос — Покуда наследник не появится, там безвылазно и сиди. В Москву не ногой. Понял ли?

— Понял, государь, — ещё больше побледнел Чемоданов.

— Тогда ступай. С невестой или без неё, через две недели жду.

Ну вот, дядька Иван. Часть своего долга я тебе возвращаю. Пусть род Чемодановых и дальше на Руси существует. А там посмотрим. Может твоего Васятку и к делу пристрою. В Мангазее на воеводстве он неплохо справился, а у меня с дельными управленцами большой недобор.

— Вправду говорят, что ты милостив, Фёдор Борисович, — усмехнулся стоящий рядом Георгий Саакидзе. — У нас бы за этакое злодеяние кожу живьём содрали, а ты его женить собрался.

— А я не ему, я отцу его милость оказываю, — усмехнулся я в ответ. — Иного бы не пощадил.

Во дворце, отмахнувшись от толпы придворных, быстро ушёл к себе в кабинет, кивнул Семёнову.

— Есть что-то важное?

— Гонец уже ночью из Азова от воеводы Никиты Аладьина прискакал. Ушёл турецкий флот из-под города. Не решились турки на осаду.

Я хмыкнул, не удивлённый полученной новостью. Нужно быть полным идиотом, чтобы имея в наличии всего восемь галер и три тысячи набранного в Имерети и Восточной Анатолии отребья, чтобы на зиму глядя, такую крепость как Азов в осаду брать. Это Насух-паша погорячился. Для того чтобы Густава из Кефе выгнать, посланных великим визирем сил хватило, а дальше можно было не соваться.

— На что надеялись? — высказал я своё недоумение вслух. У Ананьина в крепости воинов не меньше и не чета турецким будут. Зима опять же близко. Донцы рядом.

— Теперь до следующего года султан большого войска не пришлёт.

— В следующем году туркам не до Азова будет, — весело оскалился я. — Я ещё из Кефе к калмыком гонца отправил, — напомнил я секретарю. — Велел сообщить, что де царь весь Крым от татарвы очистил и теперь эти земли своим степным союзникам жалует. Вот только поспешить нужно, покуда пустующие пастбища ещё кто не занял. С турками калмыкам не совладать, — продолжил я свою мысль. — Силы не те. Но и османы без большого конного войска умаются за ойратами по степи гоняться. Вот пусть друг друга и треплют. А мы тем временем Азов ещё больше укрепим да верфи к весне под Воронежем заложим.

— Лишь бы до Крыма мирно прошли, нехристи, — выразил озабоченность Семёнов. — Как бы на окраинах баловаться не начали. Степняки — народ коварный.

Коварный. И хищный. Тут даже не поспоришь. Что без присмотра лежит — мимо не пройдут. А у меня по весне массовое заселение бывшего Дикого поля планируется. Земли там плодородные, климат мягче, а у меня тысячи бывших невольников, освобождённых в Крыме, без дела сидят.