— Так нет никого более! — чуть не плача ответил сечевику Никифор. — не видишь разве, даже князь Михаил самолично в бой ушёл⁈

— Как нет, Никифор — горько усмехнулся я. — А мы? Выводи стремянных.

Я тронул коня, набирая ход Полтысячи царских стремянных — это сила. Мы ещё повоюем.

26 июля 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Порохня со своими запорожцами отвечал за оборону правого, восточного фланга нашего войска. Воины в трёхтысячном Войске Запорожском Низовом были опытные, биться, укрывшись за тыном или сцепленными цепью телегами, сечевеки хорошо умели, поэтому и о возможном прорыве вражеского войска именно на этом участке, я сильно не волновался.

Меня, если честно, больше беспокоил левый, противоположный фланг, где встали спешившиеся кирасирами генерала Малого. Скопин-Шуйский, конечно, корпус своего генерала усилил, отдав под руку Тараски пару тысяч добровольцев из освобождённых рабов, но всё же, пусть и хорошо экипированные, кирасиры к пешему бою были непривычны и полноценно заменить драгун Кривоноса, ушедших с Пожарским, не могли.

Но рвётся не всегда там, где тоньше, а зачастую там, где сильнее режут. Если все наскоки татарской конницы, несмотря на её многочисленность, казаки хладнокровно отбили, то появление полуторатысячного янычарского отряда и топчу (артиллеристов) с пушками, сильно осложнило положение и яростный бой закипел уже у самой стены.

И всё же запорожцы продолжали держаться, поливая врага картечью из пушек и огрызаясь яростными вылазками. Янычары дрогнули, попятились было от засеки, в сумбуре боя перемешавшись с татарскими отрядами. И тут турецкий паша, наметивший для прорыва именно этот участок нашей обороны, бросил в бой последний резерв, около тысячи одетых в броню сипахов.

Бой закипел с новой силой, выдавив запорожцев с укреплённых позиций, часть татарских всадников двинулось было дальше, в центр лагеря, собираясь ударить в спину защитникам на других участках обороны. В этот критический момент, грозящий обернуться паникой и полным разгромом русского войска, и появился отряд стремянных стрельцов.

Всё-таки не зря я утверждал, что государев стремянной полк — это сила. Никифор, пользуясь своим положением, беззастенчиво тащил в стремянные любого понравившегося ему воина, собрав в своём отряде лучших бойцов со всего русского государства. И сейчас, одетый с головы до ног в латный доспех бронированный кулак буквально смял татарские отряды, вбив их обратно в кипящую у стены сечу, смешал в кучу монолитный строй сипахов.

— Держись, православные! — проревел Порохня, умудрившись перекричать вопли тысячи глоток. — Подмога пришла!

Пришла. Вот только поможет ли это? Выбив из сёдел несколько сотен татар (у каждого стремянного было по три заряженных пистоля и как минимум по одному выстрелу, сближаясь с врагом, они успели сделать), опрокинув с коней первые ряды сипахов, втоптав в землю часть янычарского отряда, мои всадники потеряли напор, постепенно увязая в массе врагов, теряя монолитность строя, втягиваясь в мелкие стычки. Всё меньше становилось всадников, что втиснув в центр, поначалу окружали меня, всё ближе хрипели враги, падая под саблями стремянных. Падая, но продолжая напирать.

— Держать строй! — отчаянно сквернословя, прорычал Никифор, в упор разряжая пистоль в сунувшегося было ко мне сипаха. — Да сколько же тут вас!

— Всем хватит, — прохрипел я, втаптывая конём в землю оказавшегося на пути янычара. Всё-таки в хаотичной рубке, когда свои и чужие всадники перемешались в беспорядочный винегрет, пеший конному не соперник. В этой сумбурной круговерти одна из лучших пехот прошлого века практически беспомощна. Мы остатки янычар быстро вырубим. — Хоронить потом их замучаемся.

«Или они нас», — не стал я озвучивать и такую возможность окончания беспощадной рубки. — Да где же тебя черти носят, Пожарский⁈

Схватка достигла апогея, превратившись в беспощадную рубку. Враг, всё ещё превышающий мой отряд по численности, значительно уступал ему в качестве. Большая его часть состояла из простых, прискакавших со всех концов Крымского полуострова под ханское знамя ополченцев; верховой езде, стрельбе из лука и владению саблей эти степные воины может и были неплохо обучены, но вот нормальной бронькой и наличием пистолей, никто из них похвалиться не мог. Янычары, потерявшие строй и сжатые в тисках беснующихся лошадей, как боевая единица почти прекратили своё существование. И лишь сипахи, хорошо вооружённая и одетая в кольчато-пластинчатый доспех тяжёлая турецкая конница, бились на равных. Именно они сумели остановить натиск моих стремянных, приняв на себя страшный удар. Вот только заплатить за этот успех им пришлось слишком дорогой ценой, усеяв вскопанную копытами землю своими трупами.

Один такой воин навалился на меня, попутно небрежно отбив круглым щитом выпад Никифора, дёрнул вперёд коня, попробовав оттеснить меня в сторону. Э нет, шалишь, басурманин! Этак ты меня с правого, неудобного для сабельного боя боку обойдёшь. Меня потом даже бронька от твоих ударов не спасёт. Разворачиваю коня навстречу, рублю наискось, пытаясь зацепить самым кончиком острия по усатому лицу. Сипах принимает удар на край щита, в свою очередь атакует, продолжая смещаться под правую руку. Я кручусь ему вслед, полностью отдав инициативу, редкие ответные выпады разбиваются о злополучный щит.

Нет, так дело не пойдёт. Этак он меня рано или поздно всё равно достанет. Вот и Никифор, увязнув в бою ещё с одним одоспешенным всадником, отчаянно матерится, призывая хоть кого-нибудь из стремянных прийти на помощь царю-батюшке.

Некому. Вроде и рядом рубятся стремянные, а у каждого свой противник. Даже в сторону оглянуться, времени нет.

Из последних сил сдерживая напор проклятого сипаха, нащупываю рукоять пистоля. Опытный воин, что-то почувствовав, дёрнулся было в сторону, но в царящей вокруг сутолоке от выстрела в упор увернуться довольно проблематично. Мой противник сползает с коня, попутно заработав удар по шлему от всё же прорвавшегося ко мне Никифора. Я, натужно дыша, тяну другой пистоль, кручу головой, пытаясь хоть что-то понять в царящем вокруг круговерти боя.

— Наша берёт, государь, — оскалился, выпучив глаза, главный рында. — Татарва уже побежала!

Никифор был прав. Если остатки сипахов, несмотря на потери, всё ещё имея примерное равенство в силах относительно моих стремянных, продолжали оказывать яростное сопротивление, то татары выдержать удар перешедших в неожиданную атаку сечевиков, уже не смогли. Порохня, как и положено опытному полководцу, сумел трезво уловить тот момент, когда чаша весов заколебалась, ещё не решив в какую сторону склонится и, посадив часть казаков на коней, повёл их в решительную атаку. Обозлённые большими потерями сечевики с запредельной яростью насели на оторопевших татар, сметая всё на своём пути. Особенно зверствовал здоровенный детина в пластинчатом доспехе и ерихонке (шлем с наносником и наушами). Махая здоровенной булавой, он играючи опрокидывал своих противников с коней, неумолимо проламывая любую защиту.

И враг дрогнул. Сначала в сторону стены развернулись татары, устроив давку в узких проёмах, а затем, оказавшись меж двух огней, начали отступать и сипахи. Запорожцы кинулись следом, пластая саблями спины самых нерасторопных.

— За стену не суйтесь, хлопцы, — прокричал им вслед Порохня. — В засаду заманить могут. Мы победили, Фёдор Борисович! — радостно замахал он мне окровавленной саблей.

Победили? Нет. Всего лишь отбросили врага на одном из участков обороны. Держатся ли другие отряды, разбросанные по всему периметру, оставалось лишь гадать.

— Собирай людей, Никифор, — оглянулся я на главного рынду. — Здесь теперь казаки и сами управятся. А мы кому другому подмогнём.

Я начал было разворачивать коня и замер, спиной почувствовав полный ненависти взгляд, поднял голову, встретившись глазами с застывшим в десяти шагах запорожцем-великаном. Миг, и я лихорадочно на одних рефлексах поднимаю коня на дыбы, как учил меня когда-то мой дядька, Чемоданов. Брошенная булава со свистом прорезав воздух, опрокинула вороного, выбросив меня из седла. Я тяжело рухнул, ударившись о чьё-то тело, охнул от острой боли в спине, захрипел, не имея сил даже вздохнуть. Крики, звон оружия, рёв свихнувшегося казака-предателя. Ко мне подскочил, даже не спрыгнув, а рухнув с коня, Никифор, склонился, трясясь всем телом, рывком потянул с земли.