— Нешто я дурной, государь? — не испугался угрозы старик. — Разумение имею, что этакими словами без серьёзной причины бросаться нельзя. Турецким городом Кефе тебе поклониться хочу, — Фрол оглянулся на своих товарищей и добавил: — От всех нас.

Рустем-ата по своей многолетней привычке встал рано, до света. Куллар агаси (командир ханской гвардии) вознёс благодарственную молитву (дуа) Аллаху. Кул (раб) Рахим уже ждал, сжимая в руках чашку с дымящимся кофе.

— Как прошла ночь? — Рустем сделал глоток, обжигая губы божественным напитком. Рахим за годы службы хорошо усвоил привычки своего хозяина и приготовил кофе едва ли не за секунды до его пробуждения.

— Всё тихо, господин.

Куллар агаси удовлетворённо кивнул. Конечно тихо! Неверные, в своём безумии готовятся к битве с повелителем и даже не знают, что именно он, Рустем-ата, одним стремительным ударом сокрушит этих овец, что посмели вторгнуться в Крым. Кто знает, может быть именно он приведёт к Джанибеку уруского царя, волоча того на своём аркане?

Скорей бы. Как ему докладывали, Годунов встал у Альбы, устрашившись при виде ханского войска, и не решается начать битву. Тем хуже для него. К хану каждый день прибывают новые отряды, увеличивая и без того огромную армию, а из Гёзлева движется янычарский корпус. Как только он придёт, Альбу перейдём уже мы.

— Одежду.

До фаджра (утренней молитвы) ещё было время. Он успеет обойти посты.

Утренняя прохлада окончательно прогнала сон, вернув пожилому куллар агаси бодрость. Рустем-ата быстро зашагал, лавируя между горящими по всему ущелью кострами, отвечая на приветствия начавших просыпаться воинов. Сзади, отлепивших от входа в шатёр, пристроилось несколько воинов, взяли в полукольцо, составив молчаливый эскорт.

Выход из ущелья зиял чёрной дырой, сливаясь с ещё не развеянным ночным мраком. Костры остались позади, за небольшим скальным выступом, отрезающим лагерь и были практически не видны, еле мерцая за спиной бледными всполохами.

— Господин.

Шагнувший из черноты сгусток тьмы, согнулся в поклоне.

— Всё тихо, Икрам?

Пожилой десятник служил с Рустемом уже три десятка лет. Потому и предрассветную, самую сложную стражу, когда веки смыкаются сами собой, куллар агаси доверил именно ему. Вот и сегодня Икрам не подвёл, бдительно наблюдая за входом в ущелье. А где-то в кромешной тьме, невидимый глазу, затаился его десяток.

— Тихо, Рустем-ата, — прошелестело из темноты.

— Что не так? — уловил что-то в тоне десятника куллар агаси.

— Не знаю, господин, — почти невидимый для глаза Икрам явно пожал плечами. — Спокойно всё, а на сердце тревога давит.

Тревога давит?

Рустем немного постоял, вслушиваясь в ночные звуки, развернулся было к десятнику, собираясь продолжить разговор и замер, вычленив в предрассветной какофонии так хорошо ему знакомый звук.

В следующее мгновение Рустем, словно простой воин, бежал со всех ног обратно к лагерю. Выскочив к лагерю, понёсся среди костров, криками поднимая воинов.

— Тревогу! Труби тревогу! — проорал он сидящему у ближайшего к шатру костра горнисту. — Коня мне!

Лагерь всколыхнулся, разбуженный рёвом сигнального рога, между костров заметались тени, кинулись к стоящим рядом коням. Гортанные крики десятников, лязг оружия, ржание коней. Всё вокруг куллар агаси завертелось в хороводе мечущихся людей. Хороводе, на первый взгляд, хаотичном, но вместе с тем целеустремлённом. У капыкулу каждый воин знал, что нужно делать в случае боевой тревоги. Паники не было. Всё больше всадников собирались вокруг десятников, занимая своё место в строю.

Рустем вскочил на породистого, подаренного самим ханом коня, бросил его вскачь, собираясь занять привычное место во главе готовящейся к бою конницы.

Лишь бы успеть. У него под рукой почти две тысячи капыкулу и ещё три тысячи беш эвли. Сила, которая сможет смести любого врага. Нужно лишь успеть собрать эту силу в кулак.

Они не успели совсем немного. Выстрелы со стороны входа в ущелье (Икран не позволил врагам, дав сигнал, проскочить мимо него незамеченными) и к татарам из темноты вывалилась монолитная, тёмная масса всадников. Залп, прокатившийся по горам многократным эхом и люди вокруг Рустема застонали, падая на заросший травой камень. Жалобно заржали лошади.

— Бей их! — проревел кто-то яростно в темноте, защёлкали луки, но враги уже развернули коней, уносясь обратно во мрак.

— В строй! — проревел куллар агаси. — Держать строй! Сомнём их!

И вновь они не успели. Вместо ускакавших стрелков в татар, ломая так до конца и не выстроившуюся колонну, врубилась вражеская конница. Удар был страшен. Первые ряды капыкулу были смяты, рассеяны, вбиты в камень. И всё же полностью разгромить врага не удалось. Бывалые воины, одетые в дорогой доспех не запаниковали, постепенно втягиваясь в сечу, вражеская конница увязла, потеряв свой напор.

Рустем отбив сабельный удар, полоснув по лицу одного из бородачей, тут же обратным махом ссадил с коня другого, вырвался из свалки, норовя достать мечом показавшего спину противника.

— Бегут, урусы! Бегут! — восторженно заревели вокруг.

— Все в строй! — вновь взревел куллар агаси. — Нужно уходить из ущелья!

Сотни вспышек с оглушительным треском обрушили на его войско град свинца. Всадники вокруг Рустема застонали, сползая с коней. А следом татарскую конницу накрыл новый залп, выкашивая воинов десятниками.

«Стрелки»! — куллар агаси заскрипел зубами. — «Ввязавшиеся в бой всадники урусов лишь выгадывали время, давая своим стрелкам занять удобную позицию. Выход один; прорываться! Смести эти выстроенные перед стрелками деревянные ограждения, порубить неверных, вырваться из ставшим ловушкой ущелья».

— Вперёд! — Рустем-ата решительно взмахнул клинком. — Сомнём урусов! — он бросил коня вскачь, слыша как посыпались камни под копытами скачущих следом коней. — Смерть неверн…

Ещё один мушкетный залп заглушил крик куллар агаси. Рустем-ата почувствовал острую боль в груди и на него навалилась тьма.

26 июля 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Слитный мушкетный залп резанул по ушам, на мгновенье заглушив гортанные выкрики татарских всадников. Стрелки, привычно подхватив мушкеты, отступили на два шага назад, освобождая место другим десяткам, ткнули прикладами в землю, готовясь к перезарядке. И вновь из-за частокола раздались крики, сменив тональность. Несколько десятков стрел, пролетев над самыми верхушками заострённых кольев, ткнулось в мятую траву, бессильно задрожав оперением. Один из стрелков выругался, вмяв сапогом в землю отскочившее от шлема древко, вновь прилип к мушкету, пытаясь хоть что-то выцелить сквозь клубящийся в воздухе дым.

— На излёте бьют, — прокомментировал случившееся Митар, осторожно выглядывая в узкую бойницу небольшого острожка. — Отучили стрелки татарву близко к острожку подъезжать. Вон стрелы издалека метнули и сразу наутёк.

— А мы то чего не стреляем, дядько Фрол? — спросил Андрий. Юноше эти посиделки с самого утра возле небольшой, неказистой пушки, притащенной сюда московитами из захваченного Акмесджита, явно надоели. — Эти вражины в который раз к стенам подступить норовят, а мы только смотрим.

— Хотели бы подступить, подступили бы, — хмыкнул в ответ Фрол. — Вон их сколько, нехристей, собралось, — кивнул он в сторону бойницы. Их острожек был поставлен как раз напротив реки и сквозь узкую амбразуру был хорошо виден противоположный берег сплошь усеянный дымами костров, тянувшихся в безоблачное небо. — Если разом навалятся, тяжко придётся. А у нас всего с десяток ядер да два картечных заряда. Чего их понапрасну переводить? Этим охальникам и без нас стрелки острастку дают.

— Вольно же тебе было, дядько Фрол, царю знанием пушкарского дела похвалиться, — вздохнул Андрий, снова прильнув к бойнице. — Этак выйдет царь с войском в поле, побьёт хана, а мы из пушки по ним так не разу и не пальнём.