Матвей не сдержал улыбки, радуясь собственной задумке. Всё же хорошо у него с этим стрелецким бунтом получилось. Теперь и у царя ещё больше в чести будет, и вставший у трона многочисленный род Куракиных под опалу подвёл. Теперь Фёдор Борисович, покидая Москву, вряд ли её на Ивана Куракина оставит.

А ещё с Ляпуновыми отношения наладил. Рязанцы, уяснив для себя, что Годунов на троне — это надолго, если не всегда, были рады предоставленной возможности отличится перед царём, приняв участие в усмирении бунта.

А всего то и нужно было, Андрею Микулину о его былых грехах напомнить. Стрелецкий голова три года назад в мятеже Мстиславского участие принимал и лишь чудом, благодаря Матвею лютой казни избежал. С тех пор Лызлов его крепко за горло держит. Потому, по его приказу, Микулин, и стрельцов к бунту подговорил, и в Кремль в заранее оговоренный день привёл, а в нужный момент со своим полком на сторону главы тайного приказа переметнулся.

— Полно, владыка, — отшатнулся от разгневанного патриарха Куракин. — Ничего путного мне Матвей не сказывал. А ещё вот он, вор, — князь решил переключить внимание на стрелецкого голову, — уверял, что стрельцы бунтовать и не мыслят! А ну, хватайте вора! На дыбе до правды дознаемся!

— Погоди, князь, — заступил дорогу княжьим холопам Лызлов. Сейчас, чувствуя за собой поддержку патриарха он мог себе позволить противится воле московского воеводы. — Андрейка Микулин меня о готовящемся воровстве упредил и повинную голову в том принёс. Теперь только государь в его голове волен. И сыск на Москве вести, я государем поставлен. Я и воров на дыбе и поспрошаю.

Матвей мысленно усмехнулся, уже зная, что будет дальше. Казнь стрелецкого головы Федьки Брянчининова с ближними к нему людишками и ссылка остальных бунтовщиков в Сибирь на открытый серебряный рудник. Кузьма Минин, помнится, горевал, что некого ему туда для охраны мастеровых послать. Вот и будет теперь у рудника охрана. А ему хорошее отношение от ещё одного ближнего к государю человека и благодарность от самих стрельцов, что от дыбы и лютой казни спас.

19 августа 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Здрав будь, царь-батюшка.

— И вам поздорову, казаки. Не ожидал я вас здесь, в Крыму, встретить, но раз Господу было так угодно, то этой встрече рад.

Я милостиво кивнул, изображая свою благосклонность к стоящим напротив донцам, и снова замер, выдерживая величественную позу.

В этот раз я решил не жестить и встретить послов как положено: сидя на походном троне, одетый ради такого случая в царские одежды, окруженный воеводам и генералами. Правда стоял этот трон не в шатре, а на вершине небольшого холма в самом центре многочисленного войска, обложившего со всех сторон небольшой приморский город. Но это уже частности, которые казакам совсем не обязательно принимать на свой счёт. Зато отсюда море хорошо видно. Самое то, чтобы вдоволь полюбоваться на вошедшие в Керченскую бухту шебеки и галеры, до отказа забитые моими стрелками.

— Так это ты на радостях к Кершу со всем своим войском пришёл, царь-батюшка? — не упустил случая съязвить Межаков. — Мы уж подумали, что воевать с нами собрался, а не переговоры вести.

— Так не по чину мне с малой ратью в чужих землях бродить, Феохвилушка, — тут же съязвил я в ответ. Вот нужно было донцам ко мне тех же послов, что и в прошлый раз присылать? Что у них, больше и нет никого? Нет, Черкашенин, атаман рассудительный. Против него у меня возражений нет. Но вот Межаков своей непочтительностью бесит. Да и имечко ему родители дали. Грех не постебаться. — Да и слово сказанное с зажатым в руке мечом, всегда внушительнее звучать будет. Нет, я не угрожаю, — остановил я жестом вскинувшегося было Феохвилата. — Я сюда не воевать пришёл. И городишко этот нищий мне и даром не нужен. И взять с него нечего, и удержать не получится. Морока одна!

— Да как же его удержишь, Фёдор Борисович? — в этот раз Никифор влез в разговор не самовольно и строго в тот момент, как было договорено. — Вот и стены местами осыпались. По всему видать, совсем за городом турки не смотрели.

— Если пушки супротив того места установить, — ткнул пальцем Валуев в сторону одного из наиболее обветшавших участков. — Через два дня там на коне в город въехать можно будет.

— Эк ты прихвастнул, Григорий, — не поверил пушкарскому голове князь Барятинский. — Стену ты там быстро обрушишь, в то верю. Но на коне…

— Слушай, зачем на коне через эти развалины лезть⁈ — возмутился Сефер Герай. — Доброго коня беречь нужно! Проще ворота из пушек выбить. Там даже петли проржавели. Я знаю.

— Да я не о нас речь веду, а о турках, — «озлился» я на непонятливость своих ближников. — Султан Ахмед наверняка ещё одно войско собирает, чтобы за разорение Крыма отомстить. Мы то к тому времени обратно на Русь вернёмся. Туркам так далеко на Север идти не с руки. А вот здесь османы обязательно объявятся. Сначала из Керша ваш сковырнут, — щёлкнул я пальцем по ногтю. — Потом и до ваших станиц на Дону доберутся.

Ближники демонстративно заткнулись, пряча в бородах довольные ухмылки. Сефер довольно оскалился, с хищным интересом посматривая на стены города.

Тут нужно сказать, что касимовский хан постоянно в последние дни находился в приподнятом настроении. После взятия Пожарским Бахчисарая и бегства хана Джанибека в Стамбул, к нему неожиданно со всех сторон, ища покровительства, потянулись татарские мурзы, уже доведя ещё совсем недавно немногочисленный отряд удельного хана до двух тысяч всадников. Это уже сила. И сила немалая. Мне тут уже намекали пару раз осторожно, что маловат, мол, Касимов для такого удальца будет. Ему и с Казанью управится по плечу

Ладно, поглядим как новоиспечённый хан себя дальше вести будет. В случае чего, мы лично для него в Пустоозёрске на берегу Стылого моря новое ханство организуем.

— И как же нам теперь поступить, государь? — слегка прищурил глаза Черкашенин. Было заметно, что в отличие от своего более молодого товарища, опытный атаман затеянное перед ним представление разгадал, но нарисованной мной перспективой проникся. — Керш мы оборонять не собираемся. Он нам тоже не нужен. Но если вынудят…

«То мёртвые позавидуют живым», — мысленно дополнил я недосказанную фразу.

Знаем, проходили. Мне и без того понятно, что малой кровью эту приморскую дыру не взять. Но и станичникам гибнуть непонятно за что резона нет. Они за зипунами сюда пришли. А тут не добычи, ни славы воинской. Ещё и на победу рассчитывать практически не приходится. В общем, есть о чём донцам призадуматься. А значит, в этот раз более сговорчивыми будут.

— Если вынудят, никто из вас, казаков отсюда живым не уйдёт, — веско уронил в ответ Подопригора.

Вообще-то, я Якиму поручил побережье возле Арабатской косы под свой контроль взять. Вот разгребу здесь под Кершем и в сторону материка со всем войском двину. Там, не доходя до Азова и флот свой встречу. Туда же и Жеребцов со своими стрельцами и пушками от Перекопа уже идёт.

Но Подопригора, не утерпев, прискакал со своей первой сотней сюда, оставив во главе своего отряда одного из полковников. Ладно, время, покуда до материка добираться будем, есть. Успею ему мозги вправить!

— Донцы смерти не страшатся!

— Смерть для дела красна, — я зло стиснул руками подлокотники кресла. Видит Бог, не хотел, по видимо придётся расставить все акценты до конца. Иначе договориться с казаками просто не получится. — Когда от неё польза есть. А какая польза от вашей гибели? Нет её, только вред один. Мало того, что ваш отряд на чужбине сгинет. К осени не только турок в гости ждите. Я к тому времени тоже к вам с гостинцами приду. А там с Востока и калмыцкая конница вместе с ратью большого астраханского воеводы Прокопия Ляпунова нагрянет. Не хотите под мою руку идти, сгинете без следа. Никто добрым словом не вспомнит. Мне воровское войско у южных границ государства не надобно! С вами, казаки, даже договорится толком не выходит. Вон, в Запорожье вроде в основном из ляшской и литовской земли людишки собрались, и то на мой зов откликнулись, а вы, потомки русских крестьян… русских, Фиохвилат, русских! Не от кобылы же твой дед народился? В общем всё, надоело, — отмахнулся от побагровевшего от оскорбления атамана. — Время вам до завтрашнего дня. Решайте до тех пор на своём войсковом круге. Хотите и дальше изгоями жить, быть промеж нас войне.