Спросил, как выплюнул. Неужели, не удастся договориться? Я и всю свою свиту предварительно из шатра выгнал, оставив при себе только Никифора с двумя рындами. Такие предложения лучше без лишних свидетелей делать. Так больше шансов согласие получить.

— Садись, Сефер, — по взмаху руки перед перекопским ор-беем поставили табурет. — Мы с тобой враги, потому ничего отведать со своего стола не предлагаю.

Пожилой, тучный татарин, одетый в роскошный шёлковый джилян (разновидность кафтана) присел, окинув богатое убранство шатра цепким, хищным взглядом, небрежным движением поправил саблю, вдетую в роскошные ножны на поясе. Никифор напряжённо засопел за спиной, рынды придвинулись чуть ближе к почётному гостю, не сводя глаз с вооружённого гостя.

Но тут уж ничего не поделаешь. Сефер Герай не пленник и не мой вассал. И так во вражеский лагерь в одиночку прискакал. Требовать, чтобы он ещё и разоружился, значит окончить эти переговоры ещё толком и не начав.

— Ты прав, Фёдор, я не пировать к тебе пришёл.

— Мы оба знаем, зачем ты пришёл.

— И зачем же?

Ишь как подобрался. Не нравится ему в роли более слабого быть. Особенно здесь, на его земле. С позиции более сильного разговаривать привык. Ничего. Пусть отвыкает. Крымское ханство так долго только за счёт своей труднодоступности и поддержки Оттоманской Порты (Турции) продержалась. Но Турция начинает слабеть, а пути к Крыму мы теперь нащупали. Так что теперь гораздо чаще будем в гости заглядывать.

— Вам долго не продержаться. Все стены в трещинах, ворота разрушены. Ещё день, два обстрела из всех пушек и я возьму крепость штурмом.

— Может возьмёшь, может нет, на всё воля Аллаха, — на лице Сефера не дрогнул ни один мускул. — Но если даже и возьмёшь, эта победа обойдётся тебе дорого, царь.

Ещё как дорого. Сам это прекрасно понимаю. Потому с тобой, вражья морда, и разговариваю. Да и время как вода сквозь пальцы уходит. Если я у каждой крепости по две недели топтаться буду, точно появления турецкой армии дождусь.

— Но независимо от того, возьму я крепость или нет, ты умрёшь, — я выдержал паузу, давая ор-бею осознать мои слова. — Хан Джанибек Герай не простит тебе гибели брата.

— О чём ты⁈

Ну, вот. Оказывается не такой уж ты и хладнокровный. Вон как, несмотря на свой загар, побледнел. Одно дело умереть героем, другое, когда обозлённый хан всю твою семью под нож может пустить.

Я, не спуская глаз с ор-бея, подал знак Никифору. Один из рынд, подхватив лежащий рядом мешок, перевернул его. Прямо к ногам гостя подкатилась голова, страшно оскалилась широко открытым ртом.

— Девлет Герай.

— Калга-султан (второй титул после ханского в Крымском ханстве), — подтвердил я слова «гостя». — Ты же послал к нему в Акмесджит (резиденция калги) гонца с известием о моём появлении у Перекопа. Вот Девлет Герай и поспешил к тебе на помощь. И по пути сюда встретился с конницей моего воеводы, Якима Подопригоры. Ты заманил младшего брата хана в ловушку, Сефер Герай.

В этот раз татарский вельможа долго молчал, не сводя глаз с отрубленной головы. Я его не торопил. Пусть осознает, что пути назад у него нет. Джанибек, как это ни странно звучит, любил своего брата, порой доверяя править ханством во время своих отлучек. Рассчитывать на прощение Сеферу не приходилось.

— Что ты хочешь?

— Сдай мне крепость и ты сможешь сохранить и свою жизнь, и жизни своих сыновей.

— Ты предлагаешь мне жить в твоём царстве жалким пленником?

Мда. Именно это я и хотел предложить. Но судя по тому, с каким презрением были произнесены эти слова, на минималках мне не вылезти. Придётся повышать ставки.

— Почему пленником? — деланно удивился я. — Этой зимой в Касимове скончался Ураз-Муххамед. Нового хана я до сих пор не утвердил.

А вот тут я его сразил. Хотя Сефер и является представителем правящего в Крыму рода Герай, но относится к её побочной ветви и о том, чтобы стать здесь ханом, может даже не мечтать. Рылом, как в таких случаях говорится, не вышел.

— Касимовские ханы, твои рабы.

— Так же как крымские ханы, рабы султана, — усмехнувшись, парировал я. — И если уж даже хан Нур-Давлет, потеряв крымский трон, не погнушался сесть в Касимове, то тебе ли, Сефер, рожу кривить? Решай. Второй раз я такого уже не предложу.

Ничего не ответив, новоявленный хан поднялся с табурета и, небрежно отодвинув ногой голову в сторону, поклонился.

— Ты не представляешь, Пьетро, как мне всё надоело? Убожество этого дворца, дикие нравы, эта кислятина, по чьей то ошибке называемое вином, — Густав дёрнул кубком до краёв наполненным рубиновой влагой, приложился, жадно глотая содержимое. — Италия! Вот земля, на которой хочется жить! — восторженно закатил он глаза. — Хотя кому я об этом рассказываю? Ты же сам родом из тех мест?

— Я швейцарец, государь.

— А я о чём говорю? — обрадовался швед. — Это же совсем рядом. Только горы перейти.

Кондотьер не ответил, явно придерживаясь другого мнения, но новоявленному правителю Валашского княжества, его ответа и не требовалось.

— Вот разобьём с моим другом, царём Фёдором турок, прогоню с польского трона кузена Сигизмунда и мы, Пьетро, с тобой съездим во Флоренцию. Леон, дружище, — новоявленный валашский господарь с непередаваемым выражением укора скосил глаза на опустевший кувшин. — распорядись, чтобы ещё вина принесли. И выпейте, наконец, со своим господарем! Что вы с утра такие хмурые⁈

«Зато ты с самого утра весёлый» — Леон Тошма, пахарник (чашник) валашский, подал знак застывшему в дверях слуге. — «Наше вино ругаешь, а сам уже целый кувшин выпить успел. И так каждый день. С тех пор как они этого нищего пьяницу на господарский трон вытолкнули, только и делает, что пьёт да с бабами по всему Тырговиште куролесит. Ну, ничего, теперь всё; второй кувшин ты уже не допьёшь. Осталось только Брынковяну с его людьми дождаться».

— Так вести плохие, государь, — привычно напомнил Пьетро. — С Запада Раду Шербан с венгерскими отрядами к столице подходит, а с Севера польские отряды Самуила Корецкого и Михаила Вишневецкого наступают. Хотят молдавского господаря Константина Мовилэ ещё и на валашский трон усадить.

Леон Тошма усмехнулся. Швейцарский кондотьер, командующий наёмниками охраняющими господаря, уже почти месяц о чём то подобном Густаву докладывает. Да только куда там! Толку нет никакого! Швед только беззаботно улыбался да скорой помощью, что ему московский царь обещал прислать, хвалился. Вот и сейчас он от угроз нависших над Валахией с лёгкостью отмахнулся.

— Это хорошо, что поляки с собой, Константина прихватили, — поскрёб пятернёй свою грудь Густав. — Теперь пусть этот щенок не обижается, когда я его с молдавского трона сгоню. Я тогда сразу господарем Валахии и Молдавии коронуюсь. А Шербана можно не опасаться, — заверил своих гостей. — У меня от Годунова есть послание к венгерскому королю Матьяшу. Отошлю его венграм, они сами этого смутьяна ко мне связанным приволокут.

Тошма страдальчески поднял глаза к потолку. Этот швед с каждым днём бесил его всё больше и больше. Всё-таки нужно было проявить больше терпения и задушить Раду Михню чуть позже. Тогда не прислось бы в спешке сажать эту вечно пьяную куклу на трон. Кто же знал, что Касим паша так осерчает и начнёт грозиться натянуть кожу убийц на барабаны?

А всё Матей Брынковяну! Очень уж молодому боярину хотелось логофетом при новом господаре стать. Ещё и грозился, что если Леон случаем не воспользуется, он порешительнее претендента на трон найдёт. Есть, мол, и подостойнее кандидаты, чем незаконнорожденный сын одного из молдавских господарей.

А теперь Матей, наоборот, запаздывает. Пьетро хоть и взял деньги, согласившись «не заметить», как некоронованную персону резать будут, сам в этом действии принять участие отказался.

Вот и он только рядышком постоит. Пускай Брынковяну сам в крови руки пачкает, если так неймётся. А после и самого логофета черёд настанет.

— Давно пора короноваться. Только прежде тебе нужно в православие перейти, государь, — чашник забрал у слуги принесённый кувшин, собственноручно налил вино в два кубка. — Митрополит уже который месяц с амвона кричит, — пригубил чашник из своей чаши, — что негоже католику на господарском престоле восседать.