— А если казаки всё же порешат тебе, Фёдор Борисович, поклониться? — Черкашенин, уже не скрываясь, ткнул локтем своего товарища, заставляя угомониться. — Тогда как?

— А тогда грузитесь на струги и плывите обратно на Север. Азов брать станем. Там и добычу знатная будет, не чета здешней. С долей не обижу.

— Как же, не обидишь, Фёдор Борисович, — заржал в голос Подопригора. — Видел я дачева Бородавку, когда запорожцы через Арабатскую косу из Крыма уходили, — решил Яким пояснить причину своего веселья. — Совсем исхудал наказной атаман. Вроде и много добра купцам в Кефе распродал, а всё равно. как оставшуюся добычу до Сечи довести, не знает. И бросить жалко, и спину к ногам клонит!

Под общий хохот я выразительно посмотрел на донских атаманов. Видали, мол? У тех, кто с русским царём в походы ходит, одна докука; как добычу до хаты доволочь.

— А к крепости потом, выходит, твои воинские людишки сидеть будут, царь-батюшка? — не разделил общего веселья Черкашенин.

— Мои. Да только станичникам о том, что за печаль? Всё лучше, чем турки. Соберутся донцы за зипунами, азовский воевода не только мимо крепости пропустит, но и порохом да свинцом поможет. За часть добычи, что донцам не шибко надобна будет, опять же хорошую цену даст. А придут турки на Дон, вместе у той крепости басурман и встретим. Оно так сподручнее станет.

— Как думаешь, Фёдор Борисович, — задумчиво посмотрел вслед уходящим атаманам князь Барятинский, — пойдут донцы под твою руку или артачиться вздумают?

— Пойдут, — в раздумье прикусил я губу. — Должны же атаманы понимать, что в одиночку им не выстоять. Да и выгоды союза со мной слишком очевидны. Хотя, — я нашёл глазами майора Аладьина. — Никита, передай Панорину, чтобы к ночи корабли из бухты вывел. Как бы в темноте их донцы захватить не попытались, — пояснил я свою мысль ближникам, поднимаясь с трона.

— Так если корабли уйдут, казаки сбежать могут. Сядут на свои струги и ищи их в море.

— А ты что, Тараско, и вправду, воевать с ними собрался, — поинтересовался я у Малого. — Зачем? Загнанная крыса больно кусает. Не хотят с нами заодно быть, пусть уходят. Придёт и их черёд. А Азов мы и сами возьмём.

Донцы не ушли. Не знаю уж, что больше повлияло на решение казаков; обещание богатой добычи и выгоды военного союза с Русским царством или перспектива оказаться в одиночку против многочисленных врагов, но уже на следующее утро в лагерь пришла целая делегация, сообщившая о готовности казаков поучаствовать во взятии Азова. Вопрос о признании над Доном царской власти и переходе донцов под мою руку, атаманы предложили на время отложить, обосновывая это тем, что в Керше лишь небольшая часть донского войска и решать за всех казаков они не могут.

Пусть так. Требовать немедленного ответа я не стал, предпочтя синицу в руке. Всё равно, как бы станичники не артачились, со временем их земли в состав Русского государства войдут. А пока и просто помощь во взятии не самой слабой турецкой крепости, мне совсем не помешает.

— А Азов как будем брать, Фёдор Борисович, — поравнялся со мной Никифор. Шёл уже второй день, как Керш скрылся за горизонтом и устав от монотонности скачки, мой рында был не прочь поговорить: — Тоже туркой переоденемся?

— Нет, — грустно покачал я головой. — Время маскарадов уходит в прошлое, Никифор. Азовский паша не дурак. До него уже дошли слухи о том, как мы взяли Кефе. Нельзя въехать сразу в несколько ворот на одном коне. Вот и стратегию, если хочешь каждый раз добиваться успеха, нужно постоянно менять.

— И какую стратегию ты придумал в этот раз, государь?

— Я ещё не решил, — честно признался я командиру своей охраны. Но до Азова путь не близкий. Пока до города доберёмся, что-нибудь придумаю.

— Конечно придумаешь, государь, — в голосе Никифора не было и тени сомнения. — Вот возьмём Азов и домой. Жениться я надумал, как в Москву вернёмся, Фёдор Борисович, — неожиданно признался он. — Уже и невеста на примете есть. Дозволишь?

— Не только дозволю, но и на свадьбе твоей погуляю, — по-доброму улыбнулся я. — Если позовёшь, конечно.

— Да как можно, царь-батюшка! — захлебнулся словами рында. — Честь-то какая! На Покров и свадебку сыграем.

Я кивнул, не желая омрачать радость своего ближника. Мне бы его уверенность, что так быстро удастся взять город. Как бы нам зимой эту свадьбу справлять не пришлось.

Филарет замер, буравя стоящего перед ним диакона настороженным взглядом, стиснул, сам того не замечая, со всей силы посох, не зная, на что решиться. Слишком подозрительно всё это выглядело со стороны: вышедший к прихожанам диакон, сообщивший о внезапной хвори отца Варфоломея, отмена в связи с этим утренней службы, неожиданная мольба к нему страждущего об предсмертной исповеди.

Что это? Очередная хитрая интрига иезуитов, попытка заманить в ловушку посланниками царя или всё же местный священник на самом деле в одночасье смертельно занемог?

— Зачем отцу Варфоломею московит? — спросил Войцих, подозрительно прищурив глаза. — В Мстиславле ещё православные церкви есть. Покличьте кого-нибудь там.

— Униаты, — презрительно скривился диакон, укоризненно посмотрев на урядника надворных казаков мстиславского воеводы (аналог боевых холопов у польских и литовских магнатов). — Исповедаться одному из латинников (прозвище принявших унию священников), душу свою сгубить. А более поблизости и нет никого. Сам о том ведаешь.

Войцих задумался, поджав губы. Возразить пожилому воину, поставленному Андреем Сапегой 'охранять"бывшего патриарха московитов, было нечего. Отец Варфоломей был единственным из православных священников Мстиславля, кто отказался принять унию, за что и был изгнан из церкви, что стояла у подножья Замковой горы и вот уже несколько лет правил службу в этой развалине, выстроенной на кладбище на окраине города. Саму же церковь католики разрушили, выстроив на её месте кармелитский костёл.

— Но я не имею права свершать церковные таинства, — осторожно заметил Филарет, внимательно следя за реакцией диакона. — По церковным канонам я не могу ни исповедь у отца Варфоломея принять, ни грехи ему отпустить. Я больше не ростовский митрополит.

— Тебя свели с митрополии, владыко, но прещение (церковное наказание) наложено лишь частично, — выказал неожиданную осведомлённость церковный служка. — Церковный собор, что должен окончательно лишить сана, так до сих пор и не собрался и тебе, владыко, лишь запрещено свершать церковные обряды и таинства.

— Так как же он тогда исповедь принять сможет, если запрещено? — хмыкнул урядник. — Что-то ты непутёвое толкуешь, отец Аврамий.

— Запрещено, — не стал спорить с Войцихом диакон. — Но раз владыко Филарет священного сана не лишён, то в случае, когда страждущий на смертном одре лежит, а других священнослужителей, чтобы принят у него исповедь, поблизости нет, то этот запрет дозволяется нарушить. Мне исповедь принимать не по чину, — сокрушённо развёл он руками. — Лишь помолится рядом с отцом Варфоломеем могу, а иных православных священников, кто истинную веру блюдёт, в Мстиславле больше нет.

Филарет хмыкнул в бороду. Сей юридический казус с окончательным лишением сана, его изрядно забавлял. Отчего-то Фёдька Годунов непременно хотел личного присутствия Филарета при этом действе, а потому патриарх Иаков и довольствовался лишь сведением своего противника с митрополии и наложением запрета вершить церковные таинства.

Но вот откуда простому диакону захолустной церквушки об этаких тонкостях ведать?

Бывший патриарх задумался, всё больше убеждаясь в надуманности болезни священника. Вопрос был в другом: подыграть отцу Варфоломею и тем, кто стоял за спиной местного попа или риск слишком велик? В доме, что приткнулся к одной из своих стен к местной церквушке, его мог ждать и убийца.

— Пан Войцих, — развернулся между тем к уряднику диакон. — Будь милостив, не дай отцу Варфоломею без покаяния скончаться! Ты же сам православной веры будешь. Век Господу за тебя молиться станем.