Сейчас сочувствие колхозников к Красной Армии проявляется лишь в том, что они прячут у себя в сараях, на гумне, на огородах многих отбившихся от своих частей красноармейцев, переодетых в крестьянское платье. Есть среди прячущихся у колхозников и раненые, скрывающиеся от немцев.

Группа раненых бойцов и командиров находится также и в местной школе, где размещался полевой госпиталь. Немцы объявили их военнопленными и выставили свой караул. Местное население ухаживает за ними.

Немцы всячески задабривают местное население, стараются не обострять отношений. Колхозы не распущены. Колхозников призвали убирать урожай, а ушедших в леса — возвратиться в колхозы. Колхозы обязаны поставлять войскам молоко и мясо; за это им «платят» особыми квитанциями, расчет по которым якобы должен производиться по окончании войны. Личная собственность колхозников не отбирается. В колхозах отменено распределение доходов по трудодням и введено распределение по количеству едоков.

Демагогическое заигрывание с колхозниками выражается и в том, что немцы устраивают для колхозников вечеринки с танцами, бесплатно угощая детей конфетами, женщин пивом. Рядок сам был на одной из таких вечеринок. На ней присутствовало примерно 10 немецких офицеров, 15 солдат и около 20–25 человек местного населения, главным образом женщин. Население на эти вечеринки ходит неохотно, но не ходить боится.

Никакой гражданской власти в деревне нет. Порядок поддерживают военные патрули. Грабежей нет. Одна местная жительница забралась в брошенную избу партизана и была за это публично расстреляна немецким патрулем. Немцы объявили, что не будут расстреливать никого, кто подчинится немецкой армии. Публично расстреляны четыре человека, в том числе одна девушка, причем объявлено, что они продолжали «помощь коммунистам». О других расстрелах Рядок не слыхал, но предполагает, что производятся и тайные расстрелы, так как многих прежних активистов не видно: возможно, что они бежали, ушли в партизанские отряды или перебиты.

Недавно в деревне открылся магазин. Торгуют конфетами, папиросами, спичками. Совсем нет хлеба. Хождение имеют советские и «особые» немецкие деньги (видимо, оккупационные марки), причем 10 советских рублей приравнены к 1 марке.

На днях пущена мельница, объявлено, что хлеб будет не продаваться, а только обмениваться на другие товары.

В деревне Рядок видел группу командиров и красноармейцев, находящихся в немецком плену (численность около 400 человек). Они используются на различных работах, преимущественно по рытью окопов. Часть пленных куда-то отправили, вероятно, в глубокий тыл, но этого точно Рядок не знает. О расстрелах военнопленных Рядок не слыхал.

Никаких газет и листовок колхозники не получают. Радиотрансляционная сеть разрушена. Никакой агитационной работы среди населения немцы не проводят. Население держится в полном неведении о ходе войны. Таким образом создастся почва, благоприятная для распространения всевозможных провокационных измышлений.

Начальник политотдела 8-й армии бригадный комиссар МАРЕЕВ

ЦАМО РФ. Ф 217. Oп. 1217. Д. 103. Л. 121–123

Жизнь под немецкой оккупацией не была гомогенной на различных территориях Советского Союза. Это было связано в первую очередь с тем, что сами жители СССР были очень разными. Так, население территорий, оккупированных Советским Союзом накануне войны, охотнее шло на сотрудничество с нацистами, надеясь таким образом в будущем вернуть независимость своим странам [96]. Было много и тех, кто помнил национальные операции НКВД, призванные зачистить территорию СССР от потенциальной «пятой колонны»; презумпция невиновности никого не волновала [97]. В других регионах, например в Украине, люди сильнее пострадали от голода 1930-х годов, поэтому не видели особенной разницы между жестокостью немцев и Советов. Кто-то даже открыто был рад приходу Вермахта — правда, до первых расстрелов [98]. На территории Ленинградской области также были случаи активного коллаборационизма [99]. Некоторые ленинградцы и национальные меньшинства участвовали в немецких карательных отрядах [100]. Однако большинство жителей, находясь под оккупацией, преследовали одну цель — выжить. Советской пропаганде очень хотелось видеть крестьян, поднимающих восстания против оккупантов, но реальность представляла совсем другую картину. Руководство страны с самого начала старалось замалчивать случаи коллаборационизма. Люди, пережившие оккупацию, прекрасно знали об участии местного населения в немецких преступлениях. Однако официальный советский нарратив заключался в том, что сплоченный советский народ храбро сражался против немецких захватчиков [101]. Именно поэтому над коллаборантами редко проводили открытые судебные процессы, а в прессе и советской литературе акцент всегда был на немецких преступниках. После окончания войны члены ВКП(б), оставшиеся на оккупированных территориях, чаще всего рассматривались советской стороной как «предатели» и нередко исключались из партии. По обвинению в коллаборационизме были арестованы около 320 тысяч граждан [102].

Отдельно стоит отметить, что немецкое командование в начале войны редко ставило своей целью уничтожение населенных пунктов. Командование понимало, что на этих территориях им и их подчиненным еще предстоит жить в течение военных лет, поэтому колхозы редко распускались (хотя многие местные на это надеялись), а жители, как правило, продолжали работать на своих прежних должностях, снабжая немецкую армию продовольствием и различным имуществом. Именно поэтому судьба Ленинграда столь уникальна — это был единственный город, который немецкая армия сознательно оставила медленно умирать.

Несмотря на то что данный документ — политдонесение, он поражает своей нейтральностью, поскольку политруки нередко приукрашивали события, чтобы впоследствии опубликовать пропаганду в армейских газетах.

ПИСЬМО

от рядового С. И. Шилова к И. В. Сталину, направленное

начальнику политуправления Северного фронта

13 августа 1941 г.

Информация с Эстонского участка фронта о ходе боевых действий от старшего сержанта — коммуниста Шилова Сергея Иосифовича из госпиталя г. Ленинград [103].

1. На Эстонском участке фронта боевые действия проходят в паническом настроении. Большая часть командования убегает с передовой линии в тыл. Бойцы посмотрят: нет командира роты и командира взвода — и в панике отступают. Командование рот и взводов отойдут от передовой линии огня метров за 600–700, и когда бойцы за ними кинутся бежать и дойдут до них, то командиры приказывают бойцам вернуться обратно, а сами бойцов не ведут вперед. Командиры взводов в это время производят массовые расстрелы бойцов, а противник этим моментом пользуется.

2. Совершенно отсутствует связь между взводами и ротами и соседними частями. Приведу пример. 7 августа 1941 г. 320-й полк был в обороне. Наш 3-й взвод бил [противника] с фронта, а 2, 3-я и 8-я роты — с флангов. Соседа наш взвод не знал. В ходе боевых действий мы огонь противника сдержали, но он обошел нас с флангов. Соседние роты отошли, нас не известили, вследствие чего мы попали в окружение и понесли потери, а соседи нас не поддержали.

Второй пример. 857-я дивизия, 942-й полк. Слова больного бойца данной дивизии т. Васильченко. Атаковали противника и в первой атаке разбили его и продвинулись в глубину на 4–5 км. Остановились и ждали, какой последует приказ, но приказ было отдать некому. Командный состав остался в 4 км. В роте был один адъютант батальона, который побежал к комбату за приказом и налаживанием связи. Пока он ходил, противник собрал силы и предпринял контратаку. Мы понесли большие потери. К тому же связи с артиллерией не было, и не зная о том, что мы продвинулись вперед, батарея открыла огонь и била по своей пехоте.