Двор, сарай, дровяник. Из трубы шел дым. Когда мы въехали во двор, Дейтон уже стоял на крыльце, будто ждал.

Семьдесят с лишним лет, высокий, костлявый, прямой не по годам. Лицо длинное, в глубоких бороздах, на левой щеке желвак.

Выцветшие глаза смотрели спокойно, без удивления или страха. Стеганая куртка, резиновые сапоги и кепка.

Я поднялся по ступеням, показал ему ордер.

— Дейтон Диллард? У нас ордер на обыск.

Он взял бумагу узловатыми пальцами, отвел подальше от глаз, читал долго, шевеля губами. Дочитал до подписи судьи, сложил ордер вдвое и вернул мне.

— Хорошо, тут все по закону, — сказал он. — Сами и ищите чего надо.

Больше он не сказал ничего. Не возразил, не спросил, в чем дело, никого не звал.

Отступил с крыльца в сторону, давая пройти и остался стоять, заложив руки за спину, глядя поверх нас на двор.

Дом мы осмотрели быстро, там две комнаты, кухня, все на виду, ничего лишнего. Главное в сарае.

Сарай старый, рубленый, темный, с земляным полом. Вдоль стен тянулись деревянные полки и гвозди, на них висело и лежало хозяйственное железо, накопленное за десятилетия.

Подковы связками, серпы, ржавые цепи, скобы, обломки кос, гаечные ключи и мотки проволоки. Все вперемешку, в пыли и паутине, не тронутое годами.

Дакетт пошел вдоль одной стены, я вдоль другой, помощники светили фонарями. Искали методично, снимая с гвоздей и осматривая каждый предмет с лезвием.

— Митчелл, — позвал Дакетт минут через десять. — Глянь-ка.

Он стоял у дальней полки. На гвозде, в общем ряду с серпами и скобами, висел мастерок.

Деревянная ручка потемнела от времени, металл покрылся ржавчиной. Кончик лезвия обломан, недоставало углового куска у заостренного края.

На самом металле, ближе к черенку, под ржавчиной проступали части выбитого клейма: «МАРШ…», дальше все съедено коррозией.

Никто его не прятал. Висел на гвозде, должно быть, пятнадцать лет, среди прочего железа, на самом виду. За ненадобностью повешен и забыт.

— Не трогай, — сказал я. — Сперва снимем.

Я достал «Никон» и навинтил вспышку. Отснял мастерок на гвозде как есть, не касаясь.

Общий план полки, потом крупно сам инструмент, обломанный кончик лезвия и клеймо. По два кадра на план.

Приложил карандаш к лезвию для масштаба, снял еще раз. Только после этого надел перчатки, снял мастерок с гвоздя, осмотрел обломанную кромку под фонарем, не разрушая ее и уложил инструмент в длинный бумажный пакет.

Надписал бирку и опечатал. Понятые расписались в протоколе изъятия.

Дейтон все это время стоял в дверях сарая, не входя. Смотрел, как я снимаю мастерок, фотографирую и укладываю в пакет.

Лицо не дрогнуло. Когда я закончил, он повернулся и пошел к дому, не сказав ни слова.

Назад в Спрингфилд мы везли уже два пакета. В одном чешуйка из ниши, уже вернувшаяся из Канзас-Сити с заключением. В другом мастерок с обломанным лезвием.

Отправлять их порознь и ждать заключения по телетайпу я на этот раз не стал. Сравнение излома работа тонкая, я хотел видеть ее сам, от начала до конца.

Чтобы потом в суде ответить на любой вопрос о том, как проводили исследование и не подменили ли что между изъятием и заключением. В тот же день я созвонился с лабораторией Бюро в Канзас-Сити, договорился с тем же металлургом, который осматривал первый осколок, упаковал оба пакета и поехал сам.

Двести с лишним миль на северо-запад по межштатной дороге, Кассию оставил у миссис Гарднер.

Лаборатория помещалась в федеральном здании в Канзас-Сити, на одном из верхних этажей. Эксперт-металлург, по фамилии Гаррисон, оказался человеком лет пятидесяти, в сером халате поверх рубашки с галстуком, с короткими седыми волосами.

Руки в мелких старых ожогах и порезах, как у человека, всю жизнь работавшего с металлом. Он принял у меня оба опечатанных пакета, проверил печати, сверил бирки с описью и расписался в приеме. Все по порядку.

— Цепь хранения соблюдена, — сказал он, разглядывая мои надписи на бирках. — Это хорошо. Половина дел разваливается не на этапе анализа, а из-за того, что вещдок где-то лежал без присмотра. — Он глянул на меня поверх очков. — Будете присутствовать?

— Я за тем и ехал.

— Тогда мойте руки и не дышите на образцы.

Работал он за длинным столом под яркими лампами, среди тисков, луп на штативах и каких-то приборов, название которых я не знал. Сперва вскрыл пакет с чешуйкой из ниши.

Вытряхнул ее на черную матовую пластину пинцетом с резиновыми губками, чтобы не поцарапать металл. Потом извлек мастерок и положил рядом.

— Начнем с очистки, — сказал он. — Ржавчину снимать нельзя, она сама расскажет про возраст и условия. Но рыхлый налет надо убрать, иначе не разгляжу линию излома.

Он взял мягкую кисть из щетины, деревянную палочку с заостренным концом и под лупой на штативе осторожно, крупинку за крупинкой, убрал присохший раствор и рыхлую ржавую труху с обломанной кромки мастерка и с краев чешуйки. Работал медленно, минут сорок, не касаясь самой плоскости излома ничем твердым.

Я стоял рядом и смотрел, как из-под налета проступают две свежие на вид кромки, два среза металла, резких и необкатанных.

— Вот, — сказал он, отстраняясь от лупы. — Теперь видно. Глядите сюда. — Он подвинул лупу мне.

Я наклонился. На конце мастерка кромка излома шла неровной зубчатой линией, тут были выступы, впадины и мелкие ступеньки. На чешуйке из ниши кромка такая же зубчатая.

— Сталь при изломе рвется не по прямой, — сказал Гаррисон. — Она идет по зернам металла и у каждого разлома выходит свой рисунок, как зубцы у ключа. Двух одинаковых не бывает. Если эти два куска одно целое, зубцы войдут друг в друга без зазора. Если нет, то не сойдутся, хоть тресни.

Он перенес оба образца под бинокулярный микроскоп, прибор с двумя окулярами и предметным столиком, дающий объемную картинку. Закрепил мастерок и чешуйку в маленьких зажимах на подвижных лапках, чтобы можно сводить их кромки под увеличением, не держа в пальцах.

Включил подсветку сбоку, под низким углом, чтобы каждый выступ излома отбрасывал тень.

— Боковой свет, — пояснил он, не отрываясь от окуляров. — В лоб ничего не разглядишь, рельеф плоский выходит. А под косым светом каждая ступенька видна.

Он медленно, винтами на лапках, подводил кромку чешуйки к кромке мастерка, поглядывая в окуляры, поворачивая то один образец, то другой на доли градуса. Потом замер.

— Так. Смотрите сами. Только окуляры не сбейте, я навел.

Я сел к микроскопу. В двух окулярах, объемно, под косым светом, лежали две стальные кромки, сведенные вплотную.

Зубцы одной входили во впадины другой. По всей длине излома, без единого разрыва. Линия шла непрерывно с одного куска на другой, как одна трещина, разорванная и снова сложенная воедино.

— Видите волокно? — Гаррисон говорил из-за плеча. — Темные полосы в металле, как слои. Это направление проката, как волокна в доске. На мастерке они идут под углом к черенку. На осколке продолжают тот же угол по наклонной. Если б осколок был от другого инструмента, волокна легли бы вразнобой. А тут видно продолжение.

Он сделал несколько снимков прямо через микроскоп, специальной камерой на стойке. Общий вид сведенных кромок, потом отдельные участки линии стыка и волокно металла на обоих кусках в одном поле зрения. Заложил новую пленку, переснял для дубля.

Затем проверил состав. Снял с обоих образцов микроскопическую пробу, провел химический анализ на приборе со шкалой и сверил результаты.

— Сталь одной марки, — сказал он, записывая в журнал. — Углеродистая инструментальная, состав сходится. И коррозия одного характера, пятнадцать-восемнадцать лет в сырости и грунте. Все одно к одному.

Заключение он составлял при мне, в тот же день, печатал на бланке лаборатории, сверяясь с журналом и снимками. Написал, что плоскость разлома фрагмента из ниши и плоскость обломанной кромки мастерка совмещаются по всей линии излома.