— Так и есть. — Я стряхнул снег с плеч и повесил пальто. Кассия сразу протиснулась мимо меня к батарее и с довольным кряхтением улеглась на теплый пол. — Только под конец сбежал. У него, видите ли, юрисдикция кончилась ровно там, где начались рельсы Фриско.

Дакетт хмыкнул.

— Как удобно. У Коттера юрисдикция всегда кончается там, где начинается что-нибудь важнее просроченной парковки.

Хоббс чиркнул спичкой, раскурил трубку и выпустил струю дыма к потолку.

— Садись, Митчелл. Рассказывай по порядку. Что там стряслось?

Я сел, достал блокнот и разложил перед ним по столу все улики в порядке, в каком они мне попались. Набросок положения трупа в овраге, пробирку с малиновой ледышкой и полиэтиленовый пакет с перфокартой.

Затем все рассказал. Хоббс слушал, не перебивая и попыхивая трубкой. Дакетт подошел ближе и встал за плечом Хоббса, глядя на карту в пакете.

— А это что за дырявая штука? — спросил он.

— Перфокарта учета грузов. С этого места. — Я подвинул пакет к Хоббсу. — Единственная бумага, уцелевшая в бункере. Валялась под ножкой стола, потому и не сгорела вместе с остальными. Я свозил ее на станцию Фриско, к старшему оператору. Он ее расшифровал.

Хоббс вынул трубку изо рта.

— И что это?

— Цистерна номер восемь-три-один-ноль-четыре. Дизель наливом. Восьмого января ее списали по системе как поврежденный груз к утилизации. По бумагам дороги топлива больше нет, вагона тоже, искать нечего. А на деле дизель ушел в бункер, там его отмыли от красителя и продали как чистый.

— Красивая схема, — сказал Дакетт без выражения. — Не надо ничего красть. Просто пишешь, что груза не существует и он сам собой становится твоим.

— Именно. И списать целую цистерну одним нарядом нельзя, нужна подпись и код старшего по смене. Они есть на обороте. — Я перевернул карту. — Код привел меня к диспетчеру восточной сортировочной. Дуайт Реймер, работает на дороге с шестьдесят первого. Восьмого января он находился в смене.

Хоббс медленно положил трубку в стеклянную пепельницу и посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, к которому я почти привык за время пребывания в Спрингфилде.

— Такой объем в одиночку один диспетчер не потянет. За ним стоит кто-то, у кого есть грузовики, база и покупатели.

— Это Харлоу, — сказал я.

Хоббс ничего не ответил. Просто сидел и смотрел, как гаснет трубка.

— Оператор на станции замолчал как рыба как только я упомянул эту фамилию, — добавил я. — Тут все притворяются глухонемыми как только звучит эта фамилия.

Дакетт коротко усмехнулся.

— Быстро учишься Митчелл.

Хоббс наконец пошевелился. Подтянул к себе телефон, старый черный «Вестерн Электрик», но трубку снимать не стал, положил на аппарат ладонь, будто грел руку.

— Значит, так, — сказал он. — Реймер сейчас важнее всего. Он живой свидетель и ниточка к организаторам. Мертвый инженер уже ничего не скажет, а этот пока дышит. Если он проводил списания, он знает, кто отдавал приказ, увозил дизель и сколько ему платили. — Хоббс поднял на меня глаза. — Поэтому он не жилец, если они найдут его первыми. Ты сам сказал что он не выходит вторую смену подряд.

— Сказался больным. Утром жена звонила на станцию.

— Ага как же. — Хоббс произнес слова так, будто выплюнул горькую косточку. — Как тот инженер в овраге, тоже, поди, с утра еще был здоровехонек. — Он подвинул через стол блокнот с адресом. — Дакетт, езжайте к нему домой вместе с Митчеллом. Сейчас же, пока не стемнело окончательно. Найдете, везите сюда, под протокол, я хочу с ним говорить.

Дакетт уже снимал с вешалки свою куртку.

— А ордер?

— Для беседы с человеком у него на пороге ордер не нужен, — сказал Хоббс. — В квартиру без него не лезьте. Просто поговорите по-соседски. — Он снова взял трубку в зубы, хотя табак в ней уже прогорел. — И захватите с собой оружие. Раз в этом деле топят людей в дизеле, вежливости от той стороны я бы не ждал.

Дом Реймера стоял на северной окраине, среди скопища тесных двухэтажных домов на два хозяина, отделанных серой асбестовой плиткой. Мы ехали минут двадцать, уже в потемках, по улицам, где фонари горели через один. Дакетт вел молча, обеими руками, как все тут водили зимой, и лишь у самого поворота бросил:

— Знаю эту улицу. Тут живут те, кто на тянет трудовую лямку на железной дороге тридцать лет без перерыва. Приличные люди, в основном. Пьют по пятницам, ходят в церковь по воскресеньям. Не та публика, что топит инженеров в цистернах.

— Диспетчер тоже, наверное, из приличных.

— Диспетчер, — сказал Дакетт, паркуясь у обочины, — из тех, кто однажды подписал не ту бумажку за лишнюю сотню долларов. А потом подписал вторую, третью, еще и еще. Пока полностью не завяз в этом дерьме по горло.

Квартира Реймера занимала левую половину дома, второй этаж. Мы поднялись по наружной деревянной лестнице, обледенелой по краям ступеней. Дакетт громко постучал костяшками в дверь три раза.

В ответ тишина. Я приложил ладонь к дверному косяку, ни звука, ни движения внутри.

Ни радио, ни шагов. Окна темные, за стеклом ни отблеска.

Дакетт постучал снова, еще громче.

— Мистер Реймер. Федеральное бюро. Откройте, у нас разговор на пять минут.

По-прежнему ничего в ответ. Только где-то за домом брехнула собака да прошелестела шинами по шоссе одинокая машина.

— Никого нет, — сказал я.

— Гений дедукции. — Дакетт заглянул в темное окно, приставив ладони к стеклу. — Тебя этому в Вашингтоне научили или само пришло?

Внизу в освещенном окна правой половины дома скрипнула рама. Высунулась голова в вязаной шапке, пожилой мужчина, лет семидесяти, с недельной седой щетиной и накинутом на плечи пледе.

— Чего колотите? — крикнул он не слишком дружелюбно. — Нету Дуайта. Съехал.

Мы спустились. Старик встретил нас у своей двери, не выходя за порог, придерживая плед у горла.

Из комнаты тянуло теплом, вареной капустой и слышались звуки телевизора, там шла какая-то викторина, публика в студии смеялась и хлопала.

— Как это съехал? — спросил Дакетт.

— А так. Утром, часов, поди, в семь, еще было темно. — Старик пожевал губами. — Я как раз кофе ставил, гляжу в окно, а он чемодан в багажник пихает. Большой такой чемодан, старый, с ремнями. И коробку еще. Сел да уехал.

— Один?

— Один. Жена накануне к сестре в Джоплин отбыла, я слыхал через стенку, как они собачились об этом. — Старик прищурился, переводя взгляд с меня на Дакетта. — А вы правда из Бюро? Дуайт-то во что вляпался? Всегда тихий, платил вовремя, музыку после десяти не гонял.

— Он сказал, куда едет? — спросил я.

— Мне-то? — Старик хмыкнул. — Мы с ним не то чтоб задушевные друзья. За три года двумя словами перекинулись. Нет, ничего не сказал. Сел в свой «Форд» да покатил в сторону шоссе. Торопился шибко, я так скажу. Дверцей хлопнул, будто за ним черти гнались.

Дакетт достал блокнот.

— Какой у него «Форд»? Год, цвет?

— Пикап, «Эф-сто», голубой, ржавый по порогам. Года шестьдесят шестого, может, седьмого. — Старик оказался наблюдательнее, чем прикидывался. — Номер не разглядел, темно, да и не помню я.

Я посмотрел на пустые темные окна над нами. Ушел утром, с собрав вещи, сплавив жену накануне к родне. Явно не в отпуск и не в командировку, так собираются, когда ясно, что надо быстро делать ноги.

Кто-то предупредил Реймера раньше, чем я вообще узнал его имя.

— Спасибо, — сказал я старику. — Если вернется или объявится, позвоните. — Я протянул визитную карточку с телефоном офиса.

Старик взял карточку двумя пальцами, поднес к свету, прочитал и вдруг заметно поскучнел, будто само слово «федеральное» разом сделало соседа Дуайта человеком, с которым лучше не якшаться.

— Позвоню, — сказал он без всякой убежденности и притворил дверь. Щелкнул замок.

Мы постояли во дворе. Изо рта валил пар.

— Ладно, найдем, никуда не денется, — сказал Дакетт, пряча блокнот. — И не таких ловили. Разница только в том, живой он пьет где-нибудь виски или его сейчас тоже кто-то купает в дизельной ванне где-то в холмах.