— Перо у нас всегда лежит на стойке, — сказала Линда. — «Эстерброк» с фиолетовым колпачком. Хозяин любит, у нас так заведено для записей. Шариковую он не признает.

— Видишь? Этот человек, садясь подписаться, берет в кассе именно ту ручку, которой пишет всю жизнь у себя. Не поморщился. Не попросил у вас «Бика», как я понимаю. Сел и расписался, в одну попытку, без черновика.

— Доктор, — сказал Дакетт.

— Или ветеринар. — добавил я.

Линда подняла глаза от журнала, посмотрела на нас по очереди.

— Когда выходит Глория? — спросил я.

— Завтра. С восьми утра.

— Хорошо. Завтра я приеду поговорить с ней. Линда, нам нужно изъять страницу.

— Изъять? — Она моргнула.

— Только эту, с записью «Уилсона». Под расписку, для экспертизы. Мы вернем после оформления всех документов.

— Это надо хозяина спросить.

— А где же ваш хозяин?

— Дома, у него грипп. Я могу позвонить ему.

— Звоните.

Линда так и сделала. Хозяин судя по тому, что я слышал по трубке, человек пожилой и кашляющий, ответил после двух минут разговора и одного приступа кашля: «Бери расписку и пускай забирают страницу, мне не жалко».

Я аккуратно отстегнул страницу из переплета. Журнал у них клееный, но листы прошиты грубой нитью «крест-накрест», страница вырывалась чисто по линии шва.

Положил на чистую тряпицу из сумки, сверху лист тонкой кальки, чтобы не смазать. Линда выписала расписку, со штампом «Спрингфилд Индастриал Гэзес», в двух экземплярах, мы расписались.

Мы переглянулись.

— И еще, — сказал Дакетт. — У вас осталась квитанция после той покупки?

— Корешок остался. Саму квитанцию забрпл покупатель.

— Корешок изымаем тоже.

Линда отстегнула корешок из квитанционной книжки и протянула на ладошке. Маленький кусочек бумаги, около двух с половиной дюймов в высоту и трех в ширину, с печатным шапкой станции, рукописными цифрами и подписью кассирши «Л. Прайс».

— А вот тут, — Линда показала пальцем в правый нижний угол корешка, — у него видимо рука испачкана была. Видите пятнышко?

Я наклонился.

В правом нижнем углу корешка стояло круглое маслянистое пятно диаметром около половины дюйма. Жирное, чуть розоватое от красителя бланка, с заметной выпуклой текстурой.

— Это что? — спросил Дакетт.

— Я не знаю. Покупатель брал корешок, прижал пальцем сюда, отдал мне и я положила в книжку. Я тогда подумала, вазелин какой или мазь. Может, у него руки сохнут от мороза, мажет.

Я достал из фотосумки баночку нингидрина, кисточку с верблюжьим волосом и кусочек коричневой плотной бумаги, на которой можно будет проявить. Линда чуть отошла, освобождая пространство на стойке.

— Не за стойкой, — попросил я. — Дайте чистый стол.

Линда подняла откидную крышку, провела нас в комнатку с пластиковыми стульями. На журнальном столике сдвинула «Попьюлар Меканикс» в сторону. Стол небольшой, но ровный, с пластиковой поверхностью «Формайка», легко вытирается.

Положил корешок жирным пятном кверху. Полил по нему, ровно и тонко, раствор нингидрина из баночки кисточкой, стараясь не задеть основной шрифт квитанции.

Под пятном бумага сразу пошла розоватым, потом сиренево-фиолетовым тоном, тем самым, по которому работают с папиллярными узорами уже сорок лет.

— Тепла надо, — заметил Дакетт. — Без подогрева полтора часа сидеть.

— Линда, у вас тут есть электрическая плитка?

— На кухне есть, в задней комнате. И настольная лампа «Жесткое горло».

— Давайте лампу.

Линда принесла настольную лампу «Тензор» с гибким горлом, длинным, как у журавля. Я выставил ее так, чтобы лампочка светила на корешок с расстояния четырех дюймов.

Нингидрин для проявки требует температуры около ста двадцати по Фаренгейту в течение нескольких минут или нагрева утюгом через тряпку, старая дактилоскопическая мудрость, которой я научился еще в академии.

Через две минуты под лампой бумага около пятна стала сухой и теплой. Через четыре минуты в фиолетовом фоне начали проступать линии. Сначала смутно, потом четче.

К концу шестой минуты на корешке вышел полный отпечаток.

Большой палец правой руки. По расположению пятна и форме самого отпечатка именно правой, прижатой подушечкой, не боком, не дугой.

С характерным узором «петля с одним дельтой» по классификации Гальтона-Генри, с одиннадцатью отчетливо различимыми гребневыми линиями, центром петли смещенным чуть к локтевой стороне и едва заметным шрамом в виде белой полосы поперек двух гребней, шириной около полумиллиметра.

— Шрам, — сказал я. — Поперек узора. Это след старого пореза, заживший неровно. По этому шраму отпечаток узнаваем мгновенно, если совпадет.

Дакетт нагнулся к корешку.

— Покажи.

Я отдал лупу. Дакетт смотрел целую минуту.

— Шрам, — согласился он. — Старый. Чистая полоса без воспалительного валика, значит, заживший много лет назад. И поперек хороших, четких гребней, значит, кожа у этого человека на пальцах толстая, рабочая. Не канцелярская.

— Канцелярская подпись, но рабочие пальцы, — заметил я.

— Точно.

Я аккуратно поднял корешок пинцетом за угол, перенес на ровный лист черной бархатной бумаги, специально захваченной из офиса. На черном фоне фиолетовый отпечаток вышел контрастно.

Достал «Никон Ф», поставил макрообъектив пятьдесят пять миллиметров, выставил диафрагму на восемь, выдержку на четверть секунды. Камеру поставил на столик, оперев на стопку «Попьюлар Меканикс», для устойчивости. Сделал три кадра подряд, чуть сместив угол.

Линда смотрела с расстояния, не вмешиваясь, прислонившись плечом к косяку.

— Я могу узнать, чей это пальчик? — спросила она тихо, не выдавая любопытства, а просто как часть разговора.

— Узнаем сами, — ответил Дакетт. — Если получится, вам и хозяину сообщим в общих чертах. Без деталей расследования.

— Хорошо, — кивнула Линда.

Пока я снимал, Дакетт принес из «Гэлакси» картотеку. Картотека эта серый железный ящик размером с обувную коробку, с двумя замками «Корбин» по бокам, набитый карточками плотного картона по шесть на четыре дюйма.

На каждой карточке — десять отпечатков пальцев в стандартной форме «ФБР Эф-Ди двести сорок девять», имя, дата рождения, дата снятия отпечатков, причина внесения в картотеку (привод, лицензия на оружие, найм на ответственную работу, добровольная сдача в составе ассоциации).

Картотека эта местная, спрингфилдская. В Вашингтоне находится главный архив ФБР, с миллионами карточек на микрофильмах. Тут собственная подборка по округу Грин и соседним округам тоже, те, кто проходил через офис Спрингфилда за последние двенадцать лет.

— Что ищем? — спросил я.

— Сначала ветеринаров. — Дакетт начал перебирать карточки от буквы М. — В округе Грин лицензированных ветеринаров шестьдесят два человека. Из них с лицензиями на работу с искусственным осеменением около двадцати. Из них имеющих карточку отпечатков у нас человек двенадцать. Все они когда-то проходили проверку в составе одной из двух ассоциаций.

Я ставил «Никон» в чехол и слушал.

— Ассоциации?

— Ассоциация ветеринаров Миссури в шестьдесят шестом проводила добровольную дактилоскопию для членских билетов. Под предлогом учета на случай эпизоотий, для опознания пропавших и так далее. На самом деле губернатор тогда хотел иметь базу по тем, кто работает с расходными лекарствами, в основном с барбитуратами для усыпления животных. Из ветеринаров округа Грин в эту ассоциацию вошло сорок человек. Двенадцать сдали отпечатки и остались в нашей картотеке после того, как ассоциация прислала копии Бюро.

— Ясно.

Дакетт перебирал карточки от М к Н, потом обратно. Извлекал по три-четыре, клал на стол рядом с фотоснимком отпечатка с корешка квитанции.

Под лупой сличал по основным признакам, тип узора, дельта, гребневой счет, особые приметы.

Шесть карточек он отбросил быстро. Не таипетля, не тот узор. Завитки, дуги отпали по первичной классификации.