Пахло керосином, кофе и мокрой шерстью. Телефон висел на стене у прилавка, черный настенный аппарат на общей линии. Доусон, хозяин, мотнул головой, мол, пользуйтесь.

Я снял трубку, дождался телефонистку и назвал номер отделения в Спрингфилде. Звонок межгородний, за двадцать с лишним миль. В трубке, пока соединяли, потрескивало и гудело.

Бетти ответила на втором гудке. Я продиктовал ей все, что сказал Прайс и сообщил, что нужен ордер на вскрытие и осмотр.

— Хоббс сейчас сядет за аффидевит, — сказала Бетти. — Судья Тиммонс с утра на месте, кабинет через коридор от нас. К полудню ордер подпишут. Прислать Дакетта с бумагой?

— Пришлите, — сказал я. — И позвоните в Галину, шерифу Коттеру. Пусть едет к пещере.

Доусон налил мне кофе из эмалированного кофейника на печке, густого, переваренного, в толстую щербатую кружку, не взяв денег. Старики у печки проводили меня взглядом до самой двери и еще смотрели в окно, как я пошел к «Скауту».

К пещере я вернулся через полчаса. Дальше мы ждали бумаги.

Прайс уезжать не стал, сел в «Импалу», завел мотор, пустил печку и читал геологический журнал, свернув его трубкой. Ферн не находил себе места.

Расхаживал перед входом, подняв воротник, курил «Кэмел». Прикурит сигарету, сделает три затяжки, бросит, разотрет каблуком и тут же тянет из пачки новую. К полудню у входа набралось с десяток окурков.

Кассия сидела на переднем сиденье «Скаута», уперев нос в стекло и следила за вороной, скакавшей по мерзлой парковке. Иногда тявкала на нее коротко, для порядка, и снова замирала.

Коттер приехал первым, на «Плимуте Фьюри», в том же пальто поверх формы. Вылез, оглядел машины, мой «Скаут», «Импалу» Прайса и хмыкнул.

— Полгорода съехалось, — сказал он. — Геолог, федерал и собака. На одну дырку в земле.

— Тебя тоже позвали, Хэл, — заметил я.

— Меня по должности положено. — Коттер сунул руки в карманы. — А вот зачем тут профессор с молотком, ума не приложу.

Дакетт подъехал к полудню, на «Гэлакси» и вылез с длинным конвертом.

— Ордер, — сказал он, отдавая мне конверт. — Судья прочел аффидевит и расписался. — Покосился на Коттера. — А тебе, Хэл, велел передать, что ты ему должен в покер с осени восемь долларов.

— Скажи, отдам с пенсии, — беззлобно буркнул Коттер.

Свежую кладку вскрывали в четыре руки я и Дакетт, при свете двух фонарей и карбидной горелки, отданной Прайсом. Раствор, как и сказал геолог, не дозрел.

Блоки выходили из гнезд почти без усилия, стоило поддеть их монтировкой по шву. Камни складывали в стороне, по порядку, как вынимали, чтобы при нужде сложить стену обратно.

Каждый блок я перед съемкой оставлял на месте, снимал стену в три приема целиком, ожидая пока появится полупролом, готовый пролом и только тогда разбирал дальше.

Когда пролом раскрылся во всю ширину, в свете фонарей открылась ниша, фута три в глубину, с ровным полом из утрамбованной глины. Сунуть туда руку я не дал никому.

Сперва фотографии. «Никон» со вспышкой, пленка «Три-Икс».

Общий план ниши, потом каждый предмет на месте, как лежал, с разных сторон, и отдельно карандаш с развернутым блокнотом, приложенные для масштаба. По два кадра на план, с поправкой на вспышку.

Только потом, в резиновых перчатках, я начал доставать по одному, под опись, каждый предмет под отдельный кадр и номерную бирку.

Двадцать два пакета. Полиэтилен в два слоя, горловины перетянуты медной проволокой, каждый пакет переложен промасленной оберточной бумагой и уложен в два ряда, плотно, как кирпичи.

Внутри белый кристаллический порошок, крупный, с блеском, как толченое стекло. Один я взвесил на пружинном безмене из аптечки, получилось два фунта с небольшим. Двадцать два пакета около сорока четырех фунтов.

Четыре банки «Болл», стеклянные, с цинковыми крышками, доверху набитые свернутыми в тугие трубки купюрами, перехваченными аптечной резинкой. В одной двадцатки и полусотни, в трех помельче, пятерки и десятки. Считать на месте я не стал, опечатал банки и надписал что нашел.

Последней достал оливковую прорезиненную армейскую сумку с клапаном на ремешках и навесным замком. Сбивать замок не пришлось, на связке ключей из ниши подошел второй.

Внутри такой же запасной замок, две связки ключей, моток медной проволоки и початый рулон оберточной бумаги. Все, чем запечатывают тайник, не оставляя следа.

Дакетт за все время не сказал ни слова. Стоял у пролома, заложив большие пальцы за ремень и смотрел, как я выкладываю пакеты в ряд на расстеленный брезент. Когда последний лег рядом с прочими, он наклонился, поднял один, взвесил на руке и положил обратно.

— Диллард, — сказал он негромко. — Больше некому. Амфетамин в этих холмах варят только они, а склад на старом маршруте их почерк.

Коттер стоял поодаль, у самого пролома. Краска сошла с его лица разом, рыхлые щеки посерели, на лбу, несмотря на холод, выступила испарина.

Он сглотнул, отвернулся к выходу и сказал, что глянет, не подъехал ли кто. Никто не подъезжал.

На брезенте под двумя фонарями лежали сорок четыре фунта порошка, четыре банки денег и оливковая сумка. С потолка капало на брезент, блоки и даже мне на тыльную сторону ладони, когда я тянулся за биркой.

Ровно, без остановки, как и капало тут все эти годы.

К шести вечера в офисе остались мы вдвоем. Бетти ушла в половине шестого, накрыла машинку чехлом, выключила настольную лампу и пожелала спокойной ночи.

Дакетт уехал еще днем в округ Кристиан по делу о краденом тракторе. За матовым стеклом двери виднелся пустой и гулкий коридор федерального суда.

Я положил на стол Хоббсу папку с фотографиями из ниши и сел напротив. Снимки напечатаны в местной фотолаборатории, на бумаге «Кодак», восемь на десять дюймов, глянец.

Двадцать два пакета порошка на брезенте. Четыре банки «Болл» с деньгами. Армейский жетон крупным планом. Царапины на стенке ниши, длинные, на высоте около пяти футов четырех дюймов. Кости кистей у самой замуровки.

Хоббс достал прямую и черную трубку. «Данхилл», с откушенным до белизны мундштуком с одного бока за годы использования. Не торопясь набил ее из жестяной банки табака, утрамбовал большим пальцем, чиркнул деревянной спичкой и раскурил, втягивая щеки.

Потянулся сладковатый запах, с ноткой чернослива. Только после этого он раскрыл папку.

Я докладывал ровно, по порядку, по сложенным в деле листочкам.

Тайник в западном ходе. Свежая закладка, кальцит на ней не нарос, геолог Прайс дал по натеку полгода. Сорок четыре фунта амфетамина в двадцати двух пакетах. Деньги в банках, считать на месте не стал, опечатал. Сумка с запасным инструментом для замуровки, там проволока, замки и оберточная бумага. Тот, кто прятал, оставлял запас, чтобы заложить новую нишу не возвращаясь в город.

Потом доложил про скелет в первой нише.

— На армейском жетоне надписи, — сказал я. — Рой Д. Бэйнс. Группа крови, серийный номер. Я пробил номер через военный архив в Сент-Луисе. Бэйнс, Рой Делберт, рядовой первого класса, призван в сорок четвертом, демобилизован в сорок шестом. После войны вернулся сюда, в округ Стоун. Шофер, возил грузы. Числится пропавшим с осени пятьдесят восьмого.

Хоббс слушал, не перебивая. Смотрел то на снимок жетона, то в окно.

— Доктор Эйзнер дал заключение по костям, — продолжал я. — Следов удара нет, яда тоже. Но кисти рук лежат у самой кладки, пальцами к замуровке. Несколько фаланг с прижизненными переломами. И царапины по известняку, вот эти, горизонтальные. — Я тронул карандашом снимок. — На высоте плеча сидящего человека. Прайс смотрел камень, сказал что поцарапано ногтями, не инструментом. Бэйнса замуровали живьем. Он скреб стену, пока хватало сил.

В комнате стало тихо. Батарея под окном тихо пощелкивала. Хоббс держал трубку в руке, дым шел вверх ровной ниткой.

— Пятьдесят восьмой год, — сказал я. — Тогда же в холмах Диллард уже устанавливал свой порядок. Амфетамин в этих краях варят только они, Дакетт сказал это прямо. Тайник на старом контрабандном маршруте, их почерк. Бэйнс возил грузы. Думаю, он возил для них и в чем-то перешел черту, украл заговорил или просто узнал лишнее. Его убрали так, чтобы он умирал долго и страшно, в назидание прочим возчикам. А потом тем же ходом и в той же кладке заложили нишу с товаром в сотне ярдов глубже. Ясно что это делали одни люди.