— Я вам ничего не говорил, — прервал я его. — И цитировать меня не станете. Ни слова, ни строчки. Ясно?

Рурк осекся, разочарованный до глубины души.

— Ясно.

Я отпил кофе, помолчал, глядя в окно на темнеющее шоссе. Потом достал из кармана листок, написал на нем номер офиса и придвинул через стол.

— Вот телефон. Если со мной… — я помедлил, подбирая слова, — если со мной что-то случится или если вдруг вы что-то услышите. Позвоните туда, спросите Хоббса. И тогда, может, вы напечатаете свою папку.

Рурк взял листок, посмотрел на номер, потом на меня. Веселое любопытство сошло с его лица, сменилось чем-то серьезным.

— Что происходит, мистер Митчелл? — спросил он тихо.

— Пейте свой кофе, — сказал я, вставая и кладя на стол доллар с мелочью. — И держите этот номер при себе.

До пансиона миссис Гарднер на Черри-стрит я добрался в девятом часу. В окнах первого этажа горел свет.

Я поднялся на крыльцо, Кассия протиснулась в дверь передо мной, я вошел следом и сразу понял, что-то не так.

Миссис Гарднер сидела в гостиной в кресле, не за обычным своим вязанием и не у телевизора. Просто сидела, сложив руки на коленях, прямая и встревоженная. Увидев меня, она поднялась.

— Мистер Митчелл. — Голос у нее подрагивал. — Вам звонили днем. Дважды.

— Кто?

— Не назвались. — Она комкала в руках край фартука. — Мужчина. Спрашивал вас, а когда я сказала, что вы на службе, стал спрашивать другое. — Она понизила голос, будто в пустом доме кто-то мог подслушать. — Когда вы обыкновенно приходите с работы, в котором часу ложитесь. Один вы живете или нет, кто еще бывает в доме. — Она посмотрела на меня, в глазах ее стоял страх, какого я у этой спокойной женщины еще не видел. — Я сперва подумала из бюро, по делу. А потом… голос такой был. Не по-хорошему выспрашивал, мистер Митчелл. Не по-хорошему.

За окном скрипнула ветка на ветру, шаркнула по стеклу. Кассия у моих ног вскинула морду к окну и застыла, вслушиваясь в темноту двора.

Я стоял в теплой прихожей, пропахшей выпечкой и вязальной шерстью, смотрел на встревоженную пожилую женщину, двенадцать лет сдававшую комнаты агентам бюро без единой беды и понимал, что оставаться под этой крышей еще на одну ночь значит привести беду прямо к ее порогу.

Тот, кто звонил днем, спрашивал не для того чтобы поздравить меня с днем рождения.

— Миссис Гарднер, — сказал я как можно спокойнее. — Мне нужно собрать вещи.

В тот же вечер я уехал несмотря на настойчивые просьбы хозяйки остаться. И первым делом заехал в другое место.

Оружейный магазин Дорси стоял на южной окраине Спрингфилда, у самого края города, где кончались жилые кварталы и начинались поля. Приземистое кирпичное строение с жестяной вывеской «Оружие и рыболовные снасти Дорси» и решетками на окнах.

Я подъехал туда, оставив Кассию в машине. Над дверью звякнул колокольчик.

Вдоль дальней стены тянулась стойка с длинноствольным оружием в деревянной пирамиде под замком, за прилавком под наклонным стеклом лежали револьверы и пистолеты на зеленом сукне, а на полках у стены громоздились желтые и зеленые коробки патронов, рыболовные катушки, охотничьи ножи, компасы и мотки веревки. У кассы гудел электрический обогреватель, а рядом на плитке вскипал кофейник.

За прилавком стоял пожилой мужчина лет семидесяти, в клетчатой фланелевой рубашке и вязаном жилете.

Седые волосы коротко острижены по-военному, на переносице очки в тонкой стальной оправе, а на левой руке недоставало двух пальцев, мизинца и безымянного. Он поднял глаза от газеты, отложил ее и оглядел меня спокойно и внимательно.

— Добрый вечер, — сказал он. — Вообще-то мы закрываемся, но чем вам помочь?

— Мне нужна винтовка. — Я подошел к прилавку. — Дальнобойная. С хорошим боем на дистанции. И оптика к ней.

Старик кивнул и не спеша вышел из-за прилавка. Отпер пирамиду ключом на цепочке и снял с нее две винтовки, одну за другой, разложив на прилавке поверх куска войлока.

— Вот две малышки, о которых стоит говорить всерьез. — Он положил ладонь на первую, с прикладом из темного орехового дерева, с вороненым стволом. — «Ремингтон Семьсот». Самая ходовая винтовка в стране, выпускают с шестьдесят второго. Затвор надежный, кучность отличная, ствол под патрон тридцать-ноль-шесть. — Он передвинул руку ко второй, с более изящным ложем. — А это «Винчестер Семидесятый». Старая школа, «ружье стрелка», как его зовут. После шестьдесят четвертого их удешевили, знатоки ворчат, но бьет по-прежнему отменно.

Я взял «Ремингтон», вскинул к плечу и повел стволом к зарешеченному окну. Ложе плотно легло в руку, вес распределялся ровно. Навскидку около семи с четвертью фунтов.

— Какая дистанция вас интересует? — спросил старик, наблюдая, как я держу винтовку.

— Скажем, до трехсот ярдов. Может, дальше.

— Тогда берите тридцать-ноль-шесть и не прогадаете. — Он кивнул на «Ремингтон» в моих руках. — Патрон старый, надежный, бьет верно и держит убойную силу. К нему на любой заправке от Спрингфилда до Талсы патроны найдутся. А вот к чему поэкзотичнее в этих краях замучаетесь искать.

Я опустил винтовку.

— Беру эту. Что посоветуете из оптики?

Старик достал из-под прилавка два прицела в картонных коробках.

— «Уивер» четырехкратный, — сказал он, ставя первый на прилавок. — Крепкий, недорогой, полстраны с такими охотится. Или вот «Лейпольд», подороже, но стекло светлее, в сумерках выигрываете лишние полчаса стрельбы. — Он чуть помедлил. — Если человеку важно бить в плохом свете, ранним утром или в потемках, я бы не жалел денег на «Лейпольд».

— Давайте его, — сказал я.

Он кивнул, будто одобряя выбор и отложил прицел в сторону. Пока он выписывал квитанцию и подбирал кольца для крепления, взгляд его несколько раз скользнул по мне, по лицу, пальто и по тому, как я стоял вполоборота к двери. Наконец он отложил карандаш.

— Вы ведь тот федерал, — сказал он ровно, без вопроса. — Митчелл. Которому сегодня метку прислали.

Я посмотрел на продавца оружейного магазина.

— В газете насчет метки вряд ли печатали.

— Ну конечно. — Старик слабо усмехнулся. — А в городе языки и без газеты работают. Спрингфилд невелик, мистер Митчелл. Тут сразу знают, а половину додумывают. — Он собрал коробки в стопку. — Дорси. Хозяин заведения. Уолтер Дорси.

Он протянул через прилавок здоровую правую руку, я пожал ее.

— Тарава, — сказал он, поймав мой взгляд на левой руке с недостающими пальцами. — Морская пехота, сорок третий год. Пулеметная очередь. — Он пожал плечами. — Стрелять не мешает, а перчатки покупаю на размер меньше. — Он выложил на прилавок винтовку, прицел, кольца. — Значит, тридцать-ноль-шесть. Сколько патронов?

— Две коробки. Может, три.

Дорси снял с полки желтые коробки «Ремингтон» и поставил передо мной. Потом задержал руку над ними, подумал и убрал одну обратно, а взамен достал другую, с зеленой этикеткой.

— Вот что, — сказал он, понизив голос, хотя в лавке, кроме нас, никого не было. — Раз вам придется стрелять, и сдается мне, не по оленю, послушайте старика. — Он постучал пальцем по коробке. — Берите вот эти, со свинцовой пулей в оболочке, сто восемьдесят гран. Не самые дешевые патроны с мягким кончиком, а вот эти. В мороз это важно. Для вас за ту же цену, что и обычные.

— Почему?

— Две причины. — Дорси говорил обстоятельно, как человек, объясняющий то, что знает из опыта, а не из книжки. — Первая это порох. На холоде порох горит иначе, медленнее, пуля летит чуть ниже, чем в тепле. Тяжелая пуля в сто восемьдесят гран этот разброс держит ровнее, чем легкая. Меньше уходит на дистанции. — Он повернул коробку этикеткой ко мне. — Вторая причина заключается в смазке. Вы сейчас купите винтовку, придете домой, смажете ее как положено, погуще. А на морозе градусов в двадцать по Фаренгейту густая смазка загустеет вовсе, застынет и затвор у вас в нужную минуту заклинит. Возьмите винтовку в поле, протрите ее насухо. Совсем насухо, чтоб ни капли масла в затворе. Капните одну каплю жидкой оружейной смазки на салазки, этого хватит. Сухой затвор на морозе не подведет, а смазанный непременно заклинит, всегда в самый скверный момент.