Эверетт дал письменное заключение по анализу, на бланке кафедры, с датой и подписью. Я уложил его в папку вместе с фотографиями раствора.

Выходило, что замуровку клали не приезжие, случайные люди. Делали из того цемента, что был в ходу до шестьдесят второго года. Причем делали тем песком, что берут с конкретной отмели на Джеймсе под Галеной, в двух шагах от диллардовских земель.

Это уже не показание свидетеля, которого можно запугать. Это камень и песок, и они говорили сами за себя.

Оставалось узнать, кто в конце пятидесятых в том районе умел класть бетон и мог подвезти песок с того самого переката. Я снова поехал в Галену снова.

На этот раз в торговую палату округа Стоун, в боковую пристройку к зданию суда, где в таких же дубовых шкафах хранились регистрации местных промыслов и подрядов.

Девушка за стойкой выдала мне подшивку коммерческих регистраций пятидесятых годов без особых расспросов, едва глянув на удостоверение. Я листал картонные карточки одну за другой, рассматривал лавки, мастерские, лесопилки, дорожные подряды, пока не наткнулся на нужную.

«Диллард и сыновья, строительные работы, бетонные фундаменты». Регистрация пятьдесят четвертый год.

В графе адрес значилась ферма Карла Дилларда, дорога к востоку от Озарк-Сити. Я уже знал эту дорогу, к востоку от Озарк-Сити, у леса, где как говорил Пикетт, жил Дейтон.

Контора, как выяснилось из приписки, уже прекратила работу. Прежний владелец, Карл Диллард, умер в шестьдесят шестом году.

Я выписал данные, но что-то не сходилось. Карл числился владельцем, однако судя по возрасту в записи, в пятьдесят восьмом он уже был старик.

Вряд ли сам месил этот бетон. Кто-то делал эту работу за него.

Чтобы узнать кто это был, регистрации торговой палаты не хватало, там значился только владелец. Нужны налоговые книги округа, где подряд расписан подробнее.

Там указано, кто платил за патент, нанимал работников, на чье имя шли начисления. Их по первому слову не выдавали, личные податные сведения это закрытая часть.

Я вернулся в Спрингфилд, составил аффидевит, обосновал связь с федеральным расследованием убийства и через судью получил ордер на доступ к налоговым записям округа Стоун по конторе «Диллард и сыновья» за пятидесятые и шестидесятые годы.

С ордером податной отдел открыл книги. Я сел за них в том же архивном здании, под лампой, среди шкафов «Шоу-Уолкер» и провел над ними половину дня, ведя пальцем по графам.

Карл Диллард значился владельцем и держателем патента на бумаге. Но в строках о ведении работ, найме сезонных рабочих и о начислениях за подряды конца пятидесятых из года в год повторялось одно имя, брата Карла, того, кто фактически вел дело, нанимал людей, подписывал бумаги и получал по ним деньги.

Дейтон Диллард.

Я закрыл книгу и долго сидел, глядя на собственную запись в блокноте. Тот самый, кто, по словам Пикетта, в пятьдесят восьмом следил в клане за порядком и решал щекотливые вопросы вроде Роя Бэйнса. Как бы теперь к нему подобраться?

Хотя сейчас у меня на руках появились нити насчет даты места и способа преступления, но все они не давали убедительных доказательств. Я понимал, что в суде защита первым делом скажет, что это все косвенные улики, нет ничего конкретного.

Связать улики с Дэйтонами трудно почти невозможно, надо сделать так чтобы у меня были железные доказательства. Поэтому начать я решил с того, к чему меня прямо приглашали, то есть поехать к Диллардам, встретиться с ними лицом к лицу при дневном свете, как и советовал Пикетт.

Я не стал звонить заранее. Сел в «Скаут» поутру и поехал на юг, в холмы, приняв приглашение Клода так буднично, сделав вид что заглянул прояснить мелкую формальность и закрыть на этом все вопросы.

Грунтовка к ферме Эрла Дилларда петляла мили четыре от Озарк-Сити, поднимаясь и опадая по складкам холмов. Чем дальше я заезжал, тем уже она делалась и тем плотнее обступал ее с обеих сторон голый дубовый лес.

Места были глухие. Ни встречной машины, ни столба с проводами, ни почтового ящика на обочине, три мили до ближайшего жилья в любую сторону.

Дорога здесь не для проезжих. Кто сюда сворачивал, попадал прямо к Диллардам. Они знали об этом раньше, чем гость доезжал до двора. Наверняка есть наблюдатели на гребне, еще повсюду собаки, и часовые на самых подходах к дому.

Усадьба открылась в уютном местечке между двумя лесистыми гребнями, в самом тупике грунтовки. Дом одноэтажный и длинный.

Низ бревенчатый, старой топорной рубки, потемневшие венцы проложены белесой паклей, а поверх до половины обшит белой доской, ободранной и посеревшей от непогоды, так что белые и бурые пятна перемешиваясь шли по стене. Кирпичная труба курилась ровным дровяным дымом.

Окна низкие, в мелкий переплет, за стеклами занавески. В одном, как я подъезжал, занавеска дрогнула и опала. Крыльцо просело на один угол, дощатые ступени стерлись посередине до желобка.

Двор был просторный, утоптанный, в накатанной колее и подмерзшей навозной жиже. Поодаль, на отшибе, стоял большой сарай, крытый ржавым гофрированным железом, с широкими воротами на кованых петлях. Ворота были притворены, но не заперты, и в щели чернели внутренности.

Ближе к дому под дощатым навесом ржавел трактор «Фармолл», когда-то красный, теперь весь в бурых потеках, на спущенных растрескавшихся шинах, видно что не двигался с места уже который год. У стены сарая поленница в две сажени, аккуратная, недавно колотая и колода с воткнутым колуном.

Здесь чувствовалось хозяйство, в котором работают, по-своему, без городского лоска и утонченности, здесь каждая вещь лежит там, где ее бросили в последний раз и это длится годами.

На цепи у сарая взвилась и забрехала собака, крупная, лохматая дворняга, она рвалась на цепи, припадая на передние лапы. Кассию я оставил в машине, приспустив окно на палец. Она смотрела на чужого пса через стекло, не лая в ответ, только подняла уши.

Эрл вышел на крыльцо прежде, чем я заглушил мотор. Стало быть, доложили или сам услышал, как идет по грунтовке машина.

Лет сорока пяти, кряжистый, низкий и широкий. В клетчатой фланелевой рубахе и стеганой безрукавке, лицо обветренное, тяжелое, с глубокой складкой меж бровей и с тем неподвижным, настороженным изнутри спокойствием, какое я уже видел у Клода. Стоял, заложив большие пальцы за ремень, и смотрел, как я выбираюсь из машины.

— Тот самый федерал, — сказал он вместо приветствия. — Из Вашингтона прислали прямо к нам. Большая честь.

— Не из Вашингтона. Теперь уже из Спрингфилда.

— Слышали, слышали, откуда вы к нам пожаловали. — Он чуть усмехнулся, но глаза оставались холодными. — У нас тут все слышно. Хоть и глушь, а новости доходят. — Он помолчал, оглядел двор, будто прикидывая что-то про себя и качнул головой на дверь. — Чего на ветру стоять? Заходи, что ли. Кофе есть. Не на крыльце же тебя держать, люди потом скажут, что Дилларды от служителей закона запираются.

Этот ход я разгадал сразу. Продержи он федерального агента на морозе у порога, назавтра по округу пошел бы слух, что Дилларды побоялись долго говорить с ним, у них есть что прятать.

А если пустить в дом, налить кофе, отвечать ровно на все поставленные вопросы и выйдет, что приехал гость по пустяковым делам и уехал ни с чем. При этом хозяева открыты, как двери в церкви.

Гостеприимство тут стоило дешевле сожженной спички зато работало вернее. Он это знал, поэтому мы оба шагнули в дом так, будто ничего странного между нами не было.

В кухне жарко натоплено, низкий потолок с дочерна закопченными балками. Чугунная плита гудела, на ней грелся закопченный кофейник.

Длинный дощатый стол, выскобленный добела ножом за многие годы, лавки по сторонам. На гвозде у двери висели ружье и патронташ, на виду, не пряча от других, как висит в этих домах всякая нужная в хозяйстве вещь.

Наверняка в других домах также, но эти висели они так, что глаз сразу цеплялся за них. У плиты возилась жена Эрла, худая, с собранными в пучок волосами, в переднике.