— Почему?

— Потому что так дольше живут. — Она снова взялась за кофейник, налила мне, налила себе. Руки у нее не дрожали, но движения стали медленнее. — Мой муж возил лес из тех холмов. Тридцать лет назад. Кое-что видел, кое о чем догадывался. Был умный человек, умнее многих. И знаете, что он мне говорил? Не лезь к тем холмам, Мэри и тогда к тебе тоже не полезут.

Она села напротив и сложила руки на скатерти.

— Вы из ФБР, я знаю. Жетон, машина, все как полагается. Тут до вас жили агенты, не первый год сдаю. — Она помолчала. — И ни один из них Диллардов не трогал. Не потому, что трусы. А потому, что понимали, тронешь и беда придет не туда, куда ждешь. Не к тебе, а к соседу. К тому, кто рядом и послабее. — Она посмотрела на меня прямо. — Даже федералу с ними лучше не связываться. Простите старуху за прямоту.

— Спасибо, — сказал я. — Я не обижаюсь.

Она кивнула, словно сказала все, что хотела и больше к этому не возвращалась. Разговор пошел о погоде, о том, что к выходным обещают снег, о треснувшей трубе в подвале, которую надо чинить.

После ужина я поднялся к себе, написал в блокноте короткую запись по архиву, разделся и лег. Кассия устроилась в ногах кровати. Заснул я быстро.

Встал затемно, раньше завтрака. Оделся, спустился тихо, чтобы не будить хозяйку, но на кухне уже горел свет, миссис Гарднер собрала мне в дорогу два сэндвича в вощеной бумаге и термос с кофе, ни о чем не спрашивая. Я поблагодарил, взял сверток и вышел.

В «Скаут» я сложил, что нужно. «Смит-Вессон» Модель 19, револьвер калибра.357 магнум, с четырехдюймовым стволом, воронение еще новое.

Две сотни патронов «Ремингтон» в картонных пачках по пятьдесят штук, желто-зеленые коробки, тяжелые в руке. Кассия запрыгнула на переднее сиденье сама, едва я открыл дверцу.

Поехал на запад от города. Шоссе скоро сменилось двухполоской, потом грунтовкой, грунтовка ушла в холмы и дубовые рощи.

Голые деревья стояли по обе стороны, листва дубов не опала до конца, держалась бурыми клочьями на ветках. Дорога петляла, поднималась и опускалась по холмам.

Я выбрал место, которое приметил по карте, развилку к старой вырубке, где грунтовка обрывалась у оврага и до ближайшего жилья было мили три по прямой. Кассия всю дорогу держала нос в щели приспущенного окна, ловила запахи, держа уши торчком.

Приехал и заглушил мотор. Тишина стояла полная, только ветер шел верхами дубов да где-то далеко каркнула ворона.

Сперва выпустил Кассию. Она вылетела из машины, пробежала круг по вырубке, обнюхала бревна, поваленный сухостой, кострище под снегом, спустилась к оврагу и снова поднялась.

Дал ей побегать минут десять, пока сам осматривался. Потом подозвал, пристегнул поводок к карабину и привязал к молодому дубку поодаль, за будущей линией огня, чтобы не оказалась впереди и чтобы выстрелы не били ей в уши. Она поняла, легла, положила морду на лапы и стала смотреть, что я делаю.

Вдоль оврага лежало поваленное бревно, старое, в серой коре. Я достал из багажника десяток пустых консервных банок «Кэмпбелл», собрал их в магазине, сполоснул и сложил в мешок.

Поставил шесть штук в ряд на бревно, на разном удалении, ближнюю шагах в семи, дальнюю ярдах в двадцати пяти, остальные между ними. Отмерил линию огня шагами, бросил у ног пачку патронов.

Зарядил барабан. Шесть патронов, один за другим, латунь холодела в пальцах. Защелкнул, надел наушники, встал боком и поднял револьвер на вытянутой руке.

Первый выстрел ударил по холмам и ушел в деревья долгим раскатистым эхом. Отдача привычно толкнула руку вверх.

Ближняя банка слетела с бревна и кувыркнулась в снег. Я повел стволом, выстрелил по второй, по третьей.

Дальние давались хуже, ствол короткий, мушка прыгала. Промахнулся по пятой, поправился и попал по шестой.

Высыпал гильзы в ладонь, ссыпал в карман и зарядил снова. Расставил банки. Начал стрелять опять.

Так и работал, методично, пачка за пачкой. Стрелял с двух рук, потом с одной, потом отрабатывал быструю вскидку от бедра на ближней дистанции.

Пальцы сначала озябли от холода, потом разогрелись от работы. Ствол накалился, на воронении таяли редкие снежинки.

Запах сгоревшего пороха висел в стылом воздухе, серный, резкий, и не уходил, его относило ветром и снова прибивало.

Я не думал ни о Реестре, Вашингтоне, Томпсоне или о Холте. Ни о вырезанных страницах, ни о человеке, скребшем ногтями известняк.

Только вдыхал холодный воздух, ощущал тяжесть револьвера в руке, держал мушку на ржавой банке и слушал звук, уходящий в деревья. Перезарядить, выстрелить, собрать гильзы, расставить банки.

Простое дело, в котором нет места словам. Это работало как ничто другое, лучше сна, виски илилюбого разговора. Голова пустела и становилась ясной.

Расстрелял я почти все две сотни патронов. Когда в последней пачке осталось с десяток, опустил револьвер и постоял, переводя дух.

Уши гудели от выстрелов. Тишина после стрельбы казалась густой, плотной, как вата.

Собрал гильзы, сколько нашел в снегу, ссыпал в коробку, латунь не бросают, перезарядка выйдет дешевле.

Подобрал пробитые банки, бросил в мешок, не оставлять же железо в лесу. Отвязал Кассию.

Она вскочила, потянулась, пробежала к бревну, обнюхала россыпь гильз и чихнула от порохового духа. Я свистнул, она вернулась и запрыгнула в машину.

Развернулся и поехал назад по той же грунтовке.

На спуске, там, где от моей дороги отходила боковая тропа к заброшенной делянке, я притормозил. Взгляд зацепился. Сдал назад, остановился и вышел.

На боковой грунтовке, ярдах в двадцати от развилки, я нашел свежие следы шин. Протектор широкий, шины почти новые, рисунок четкий по подмерзшей грязи.

Машина заезжала сюда носом к моей дороге, постояла, под колесами натаяло и снова схватилось ледком, значит, стояла не минуту, а потом сдала назад, развернулась в три приема и ушла. Следы разворота ясно читались.

Я присел и осмотрел следы. Грязь под отпечатками промерзла за ночь, но поверх лег свежий слой, продавленный весом машины уже после рассвета.

Значит, она ездила тут утром. Пока я стрелял.

Отсюда мою вырубку не видно за гребнем, но отлично слышно. Две сотни выстрелов по холмам разносятся на мили.

Кто-то заехал на эту дорогу, заглушил мотор и стоял, слушал. Долго стоял, лед под колесами успел растаять и застыть. А потом развернулся и уехал.

Я выпрямился, оглядел пустую дорогу, голые дубы по сторонам, серое небо над гребнем. Никого. Только следы.

Достал «Никон» из машины, отснял отпечатки протектора и след разворота, приложил для масштаба монтировку из багажника. Замерил ширину колеи шагами, записал в блокнот.

Рисунок протектора зарисовал отдельно, он крупный, елочкой, такой ставят на пикапы и грузовики, не на легковую машину.

Кассия следила за мной через стекло дверцы.

Я убрал фотоаппарат, сел за руль и поехал в город. Всю дорогу думал уже не о банках на бревне.

Миссис Гарднер сказала, тронешь их и они к тебе придут. Неужели они уже пожаловали?

Наутро я приехал в офис к половине девятого. Ночью подморозило крепче, тротуар на Сент-Луис-стрит покрылся коркой, под колоннами федерального суда намело снега в углы.

Я вошел в здание, Кассия бежала впереди. В конце коридора, у двери с матовым стеклом и табличкой с криво наклеенной буквой, увидел человека.

Он стоял у стены, не садясь на скамью и не прислонившись, прямо и спокойно, со шляпой в руках. Лет тридцати пяти, среднего роста, плотный, с обветренным лицом и широкими кистями человека, привыкшего к работе.

Рабочая куртка «Кархартт», бурая утиная парусина, потертая на локтях и обшлагах, с подпалинами на одном рукаве. Джинсы, рабочие ботинки в засохшей грязи.

Фетровая шляпа в руках, он держал ее за поля и медленно поворачивал, словно находился в церкви или в чужом доме. Гладко выбрит, темные волосы зачесаны назад, примяты ободом шляпы.