Спустился к оврагу, глянул на «Блейзер», тело под брезентом, на следы юза, черной дугой прочерченные по раскисшей глине от бруствера до устоя моста.

Долго смотрел на эту дугу. Потом повернулся ко мне.

— Ты все-таки поехал один, — сказал он тихо.

— Маршала вызвали в суд. Я не мог ждать, он бы ушел. — Ответил я и замолчал, больше сказать нечего.

Хоббс не ответил. Только сжал губы и коротко кивнул, не в знак согласия. Так кивают, когда приходится принять то, что уже случилось и ничего нельзя сделать, чтобы это изменить.

Коронер, сухой человек в очках и резиновых перчатках поверх пальто, спустился к телу вместе с двумя криминалистами из полиции штата. Тело сфотографировали еще раз, уже их аппаратами, замерили рулеткой расстояние от кабины до места, где я его уложил.

Один из криминалистов, молодой, в брезентовой куртке с эмблемой дорожной полиции, обошел «Блейзер» кругом, присел у передних колес, поскреб ножом налипшую на протектор глину и ссыпал ее в бумажный конверт. Другой замерял складным футом ширину и глубину следа юза, диктуя цифры напарнику, а тот записывал в блокнот на планшете.

Я показал криминалистам то, что снял и отметил до их приезда, точку, где задние колеса потеряли сцепление, отпечаток удара переднего колеса о земляной бруствер и борозду от опрокидывания. Они слушали, кивали и сверяли расстояние своими рулетками.

Картина сходилась без лишних вопросов. Машину занесло на скользком снегу и глине, водитель не вписался в поворот на скорости, поэтому перевернулся.

Ни следов другой машины рядом, ни тормозного пути от чужих колес, ни намека на то, что кто-то столкнул джип с дороги. Билли Харлоу разбился сам.

Коронер выпрямился и стянул перчатки.

— Перелом шейного отдела, — сказал он, ни к кому в отдельности не обращаясь. — Свернул шею от удара об стойку при перевороте. Смерть мгновенная. Вскрытие подтвердит, но тут и так все ясно.

Санитары уложили тело на носилки, накрыли простыней и понесли наверх, поскальзываясь на глине. В эту самую минуту на гребне, там, где грунтовка выходила из леса, показалась еще одна машина.

Темно-синий «Кадиллак Де Виль», хром сверкал даже в серый день, белобокие покрышки «Файрстоун» чистые, без единого пятна дорожной грязи. Будто ехал он не по раскисшим холмам Озарка, а по бульвару в погожий день. Я уже видел его в тот первый день, когда только приехал в Спрингфилд.

«Кадиллак» остановился у самой ленты, за патрульными машинами. Мотор смолк.

С пассажирского места первым вышел человек в темном пальто и костюме, подтянутый, лет сорока, с гладким, ничего не выражающим лицом. Клинт Мерфи, адвокат. Он придержал заднюю дверцу.

Из машины медленно выбрался Рой Харлоу.

Шестьдесят два года. Высокий, сухой и прямой. На первый взгляд нисколько не изменился.

Твидовое пальто из хорошего сукна, серая шляпа и кожаные перчатки. Он выпрямился у машины, поправил перчатку на правой руке неторопливым, привычным движением и обвел глазами всю картину разом, овраг, перевернутый джип, желтую ленту, носилки под простыней, которые санитары как раз поднимали к дороге.

Патрульные расступились. Кто-то из помощников шерифа шагнул было к нему, но осекся и отступил. Мёрфи что-то тихо сказал шерифу округа Грин, тот кивнул и махнул рукой, пропустите.

Рой Харлоу подошел к носилкам. Санитары остановились.

Он не потянулся к простыне, не откинул ее. Неподвижно постоял над телом сына несколько мгновений, держа руки в перчатках сложенными перед собой.

Ветер трепал полы его пальто. Где-то внизу журчал подо льдом ручей, щелкал затвором фотоаппарат криминалиста.

Потом Рой Харлоу поднял голову и посмотрел на меня.

Он смотрел долго. Не с яростью, не с угрозой, на лице его не дрогнул ни один мускул, глаза оставались сухими и спокойными.

Он просто смотрел на меня через раскисшую дорогу, желтую ленту и тело сына на носилках между нами. Смотрел так, будто заносил мое лицо в какую-то книгу, куда прежде вносил цифры и имена, аккуратно и без спешки, зная, что запись эта останется навсегда.

Мёрфи едва заметно тронул его за локоть. Рой Харлоу не сразу, но отвел взгляд.

Повернулся, все той же ровной, неторопливой походкой вернулся к «Кадиллаку». Мёрфи придержал дверцу, старик опустился на сиденье.

Адвокат обошел машину, сел рядом с водителем. Мотор завелся мягко, почти беззвучно. Темно-синий «Кадиллак» развернулся на узком пятачке в три приема, поднялся по грунтовке к гребню и скрылся за деревьями.

Он не сказал ни слова. Ни мне, ни шерифу, ни коронеру. Но молчание это стояло над оврагом еще долго после того, как машина уже скрылась за поворотом.

Дакетт бросил сигарету в снег и придавил каблуком.

— Ну вот, — сказал он тихо. — Теперь начнется.

Хоббс глядел на опустевший гребень, где минуту назад скрылся «Кадиллак». Лицо у него сделалось старым и усталым.

— Отвезите тело, — сказал он коронеру, не оборачиваясь. — И оформите все до последней запятой. Каждый замер, каждый снимок, каждую борозду на дороге. — Он помолчал. — Чтобы, когда начнут спрашивать, у нас на любой вопрос имелась бумага.

Санитары понесли носилки к машине. Криминалисты складывали инструмент. Ветер гнал по мосту сухую снежную крупу, она оседала на черной дуге следа, медленно затягивая его белым.

Хоббс посмотрел на меня и сказал:

— Не надо было ехать тебе одному. Я же предупреждал.

Затем развернулся и ушел к машине. Коронер и полицейские стояли поодаль, не решаясь приблизиться, как будто я прокаженный.

Утро выдалось тихое. Бетти печатала протокол по делу об угоне скота, стучала клавишами ровно, размеренно, и этот стук да шипение батареи составляли весь звук в трех комнатах офиса на Сент-Луис-стрит.

Хоббс сидел над бумагами по делу Билли Харлоу, разложенными веером на столе и хмуро проглядывал заключение коронера. Кассия дремала в углу у вешалки.

Дверь с матовым стеклом отворилась без стука.

Клинт Мёрфи вошел так, будто заглянул к старым знакомым по пути, неторопливо, вежливо, в темном костюме без единой складки, в руке кожаный портфель. Снял шляпу у порога.

Гладкое лицо ничего не выражало, кроме учтивого спокойствия человека, привыкшего входить в любые двери и всюду встречать уважительное отношение.

— Джентльмены, — сказал он ровным голосом без всякого горского выговора. — Мисс Коул.

Бетти перестала печатать. Хоббс медленно поднял голову от бумаг. Кассия открыла глаза, подняла морду, но не встала, только смотрела на вошедшего, не мигая.

— Мистер Мёрфи, — сказал Хоббс. — Чем обязаны?

— Я тут проездом. — Мёрфи поставил портфель на край свободного стола и щелкнул двумя замками. — Заглянул выразить, так сказать, передать небольшое послание от семьи. У Харлоу тяжелая утрата как вы знаете. Молодой человек, вся жизнь впереди. — Он говорил гладко, ни к кому в отдельности не обращаясь, а взгляд его тем временем остановился на мне. — Мистер Митчелл. Вас-то мне и надо.

Я не ответил. Мёрфи открыл портфель, помедлил, извлек оттуда небольшой предмет и положил его на стол. На самую середину, под свет настольной лампы, чтобы всем стало видно.

Пучок конского волоса, черного, жесткого, длиной в ладонь, туго перевязанный посредине черной вощеной бечевкой в три оборота. Концы бечевки коротко обрезаны.

Волос лежал на исцарапанном дереве стола аккуратным жгутом, поблескивая под лампой, и от вида его в комнате что-то неуловимо переменилось.

Бетти, глянув на предмет, медленно отвела руки от машинки и опустила их на колени.

— Что это? — спросил я.

— Так, старая вещица. — Мёрфи закрыл портфель и опять щелкнул замками. — В холмах, знаете, свои обычаи. Люди там простые, чтят память предков, держатся заведенного порядка. — Он надел шляпу, поправил поля двумя пальцами. — Оставлю вам. На память.

Хоббс смотрел на конский волос, и лицо его менялось на глазах. Кровь отлила от щек, губы сжались в белую нить.