Уже у двери я задержался.

— Слушай. — Я кивнул на Кассию. — Может, заберешь ее на вечер? Мало ли как обернется. Ни к чему ей там под ногами путаться.

Дакетт глянул на собаку, потом на меня, и у него дрогнул уголок рта.

— Да брось. К ночи мы все там будем, и федералы с нами. Пусть при тебе побудет, так спокойнее. — Он махнул рукой. — Не понадобится ее забирать. Утром сам посмеешься над своими страхами.

Я не стал настаивать. Взял со стола коробку с патронами и подхватил куртку. Хоббс, не поднимая головы от бумаг, обронил:

— Да, вот еще. Мне утром звонили из Вашингтона. — Он перевернул страницу. — Из окружного управления, по нашему делу. Чего хотели, пока толком не понял. Так, общие слова. Спрашивали, как продвигается дело с Сиверсом и кто там задействован. — Он пожал плечами. — Разберемся.

Он сказал это спокойно, между делом. Я кивнул и вышел за дверь.

Уже на улице, садясь в машину, поймал себя на том, что его слова были довольно странными. Звонок из Вашингтона по глухому делу об угоне топлива в захолустном округе. Хоббс сказал это как бы между прочим и это показалось мне не совсем естественным.

Я завел мотор и поехал. Его слова тянулись за мной всю дорогу, как след.

На выезде из города, у аптеки с телефонной будкой под козырьком, я остановился. Порылся в кармане, набрал горсть мелочи, зашел в будку и притворил складную дверцу.

Опустил монеты, набрал номер. Межгород, до самого Фэрфакс-каунти. Гудки шли долго.

— Алло? — я услышал наконец голос Николь, чуть запыхавшийся, как будто бежала к аппарату.

— Это я.

— Итан. — в голосе слышалось тепло, и в то же время тревога, тонкая, как ниточка. — Я твоего звонка давно уже жду. Ты почему не звонишь?

— Замотался. Прости. — Я смотрел через мутное стекло будки на пустую улицу, на редкий снег в свете фонаря. — Как ты?

— Нормально. Работа, все как всегда. — Пауза. — А ты? У тебя голос… какой-то не такой. Что-то случилось?

— Ничего. Дело к концу идет, вот и устал. — Я подбирал слова осторожно, обходя правду стороной. — Много всего разом навалилось.

— К концу это значит хорошо? — спросила она. — Когда ты сможешь вернуться домой? В Вашингтон?

Я помолчал пожалуй, дольше, чем стоило.

— Скоро, — сказал я. — Как разберусь тут, так сразу. Возьму отпуск и приеду к тебе.

Она сразу поняла что я недоговариваю. Я понял по тому, как изменилось ее дыхание в трубке.

— Итан. — Голос Николь стал тише. — Ты бы сказал мне, если бы случилось что-то серьезное? По-настоящему серьезное?

— Конечно, — соврал я. — Не выдумывай. Обычное дело, каких у меня десятки.

— Мне кажется, тебя там тоже не оставят в покое, — сказала она тихо. — У тебя такой голос, что я….

Монеты в автомате отсчитывали время. Я слышал, как оно капает, щелчок за щелчком.

— Николь. — Я прижал трубку плотнее. — Мне пора, тут мелочь заканчивается. Я просто хотел… — Я запнулся. — Хотел услышать тебя. Вот и все.

— Итан…

— Все хорошо, — сказал я. — Правда. Я позвоню, как только смогу. Береги себя.

— И ты, — сказала она, и в этих двух словах уместилось все, чего мы оба не сказали вслух. — Слышишь? Ты береги себя. Пожалуйста.

Я повесил трубку прежде, чем голос выдал меня окончательно. Постоял в будке еще секунду, глядя на замолчавший аппарат. Потом толкнул дверцу и вышел на холод.

К сторожке я вернулся засветло, часа за два до темноты. Чтобы подготовиться без спешки.

Первым делом обошел позиции. У окна, выходящего на горловину я сдвинул стол к стене, положил на него свернутый спальник упором под цевье.

Отсюда простреливалась вся дорога, весь тот десяток ярдов, где чужой машине не развернуться. Зарядил винтовку, дослал патрон, поставил на предохранитель и прислонил к столу.

Обе коробки патронов ссыпал в карманы куртки, поближе к телу, теплыми, как советовал Дорси. Запасной револьвер сунул за пояс, табельный оставил в кобуре под мышкой.

Второе окно, выходящее на склон, приоткрыл на палец, так, чтобы слышать двор и лес за домом. Керосиновую лампу прикрутил почти до нуля, оставив крохотный язычок пламени.

Чтобы не не давала много света, но чтоб в потемках не шарить руками по столу. Печь притушил, жар ни к чему, а красные отблески в окне выдают, где ты сидишь.

Проверил телефон. Старик, сдавая дом, хвастал, что провел сюда линию два года назад, единственная роскошь в сторожке. Можно было позвонить Николь и отсюда, но я не хотел, чтобы она знала где я.

Я снял трубку, услышал гудок, ровный и непрерывный. Хорошо. Если что, можно дозвониться до города.

Кассию я в темноте держал при себе, в доме. Она чуяла неладное, не скулила, но и не ложилась, ходила от окна к окну, поводя ушами, то и дело замирала, выставив морду к дороге.

И я стал ждать.

Стемнело рано и глухо, как темнеет зимой в холмах. Без сумерек, разом.

Я сидел у окна, не зажигая света, и слушал. Час, другой.

Ветер шевелил голые дубы на гребне, поскрипывала остывающая печь, где-то в овраге ухала сова. На дороге тишина. Ни огонька фар в горловине, ни рокота мотора. Ни Дакетта с Хоббсом, ни федеральной группы из Канзас-Сити.

К девяти вечера я снял трубку, проверить линию, а заодно, может, позвонить в офис, спросить, где все. Гудка не было.

Я постучал по рычагу, но все равно ничего не услышал. Тишина. Мертвая, глухая тишина в трубке, без единого шороха.

Линия молчала. Полное ничто, какое бывает, когда провод перерезали начисто, ножом, где-то там, в темноте, ниже по дороге.

Я медленно положил трубку на рычаг.

Все встало на свои места разом, без лишних слов. Дакетт вовсе не заплутал в темноте. Федеральная группа не застряла в дороге.

Хоббсу звонили из Вашингтона не просто так. Кто-то там, наверху, из Реестра, отдал тихий, вежливый приказ.

Не выезжать и не вмешиваться. Придержать людей. Дать случиться тому, что замыслили кланы.

Они придержали округ и федералов из Канзас-Сити наверняка развернули на полдороге. Меня оставили одного. Аккуратно, чисто, предусмотрительно, чтобы тут не было лишних свидетелей.

Кассия у окна вдруг вскинулась, напряглась, шерсть на загривке поднялась дыбом. Она смотрела в темноту, за горловину, вниз по единственной дороге, из горла у нее пошел низкий, утробный рык.

Я замер, вслушиваясь в ночь.

Сперва ничего, только завывание ветра. Потом, далеко-далеко, у самого поворота от шоссе, там, где остался сгоревший амбар, в ночной тишине послышался звук.

Тяжелый, слитный рокот двигателей, идущих в гору. Он нарастал медленно и неотвратимо, приближаясь по грунтовке к горловине между холмом и оврагом.

В этот рокот примешивалось пение моторов легковых машин, тонкое как комариный писк. А еще я увидел вдали за холмами свет от фар.

Я глубоко вздохнул, посмотрел на Кассию и взял винтовку. Устроился поудобнее возле окна и снял с предохранителя.

Моторы приближались тяжело и не таясь. Рокот нескольких машин слитно поднимался по грунтовке от сгоревшего амбара к горловине. Я насчитал по звуку три двигателя, может, четыре.

Подумал, как быть. Вернее всего действовать неожиданно. Если они думают, что я дома, лучше оказаться в другом месте.

Поэтому я выскочил из дома, заперев Кассию в чулане за дверью. Весь расчет, ради чего я и выбрал эту сторожку, держался на одном месте, на горловине.

Там, ниже по склону, единственная дорога протискивалась между подножием холма и краем оврага, шириной ярдов в десять, не больше. Кто едет к дому, должен пробраться через нее, по одному, медленно, стиснутый холмом с одной руки и обрывом с другой.

Лучшего места задержать превосходящего числом врага в этих холмах не сыскать. Упускать этот шанс, отсиживаясь за бревенчатыми стенами, значило бы отдать даром единственный свой козырь.

Позицию я занял очень быстро, в сумерках, на плече холма над самой горловиной, ярдах в сорока выше дороги. За поваленным дубом, чью корневую лепешку время задрало торчком, как щит.