— Когда делали последние прививки?

— Эймс знает. — Сайлас махнул палкой. — Джим, расскажи им.

— Бруцеллез в августе по плану, — сказал Эймс. — Лептоспироз в ноябре. Сибирка не делалась, в нашем районе очаг не регистрировался с шестьдесят первого. Кампилобактериоз в декабре.

— Кто делал?

— Доктор Маршалл, как всегда, — ответил Берк. — Эдгар. Он у меня лет двадцать как ветеринар. Раньше его отец был, теперь он.

Дакетт записал и это тоже.

— Доктор Маршалл часто к вам приезжает?

— Раз в месяц по графику. И по вызову, если что. С Чейни они в декабре быков смотрели, мы двух молодых на убой готовили, Эдгар приехал, осмотрел, выписал заключение, чтобы мясник принял по нормативу.

— А последний раз когда был?

— Маршалл? — Берк подумал. — Дай Бог памяти. Кир, помнишь, Эдгар когда заезжал в последний раз?

— Прошлая суббота, — ответил Чейни ровно. — Двадцатое число кажется. Привозил мазь для телки с порезом на холке. У меня в тетради записано.

— Двадцатое, — повторил Дакетт. — Ну хорошо. А где сейчас доктор Маршалл, не подскажете?

— У себя в клинике, наверное. — Берк пожал плечом. — Где ему быть в полпятого пополудни в четверг.

— Хорошо. — Дакетт закрыл блокнот. — Сайлас спасибо за уделенное время. Эймс закончит и мы вас оставим.

— Я уже закончил, — сказал Эймс. — Все необходимые пробы взяты, в журнал занесу сегодня вечером.

— Тогда мы выходим. — Дакетт встал.

Берк остался в кресле.

— Дакетт.

— Да?

— Артур, конечно, считает, что это я украл его чертову бычью размазню за то, что я с ним шесть лет не разговариваю. Так вот передайте ему, будь у меня нужда в его Монархе, я бы дождался лета и купил себе соломины через каталог, как делают все нормальные люди. У меня денег больше, чем у Артура. Я просто их не показываю и не кричу об этом на весь свет. — Сайлас усмехнулся. — И зачем мне его бычье семя, если я могу за две сотни долларов получить такие же чистые соломины из Айовы, законным путем?

— Я передам, — ответил Дакетт.

— Уж будьте любезны.

Сошли с крыльца. Чейни остался стоять у поленницы, рукав опять опущен.

В «Скауте» я открыл Кассии дверцу. Она запрыгнула, ткнулась мне в плечо мокрым носом.

Дакетт ушел к «Гэлакси». Чейни через двор медленно шел обратно к коровнику, лом он кинул у крыльца.

На крыльце остался Сайлас Берк в кресле. Когда я заводил мотор, он смотрел на нас через двор.

Кассия села выпрямилась на сиденье. Я выехал за «Бискейном» и «Гэлакси» обратно по проселку.

Эймс перезвонил в офис в семь сорок две утра, как и обещал.

Я сидел за столом, доедая овсянку, принесенную из кафе «Пэтти» в картонном стакане, и читал утреннюю «Спрингфилд Лидер-Пресс» по диагонали. Кассия лежала под батареей, в той же позе, что и вчера вечером перед моим уходом. Дакетт пил кофе у окна, не присаживаясь на стул.

Бетти подняла трубку.

— Бюро, Спрингфилд… Доброе утро, Джим… Сейчас, передаю. — Прикрыла мембрану ладонью. — Лерой. Это Эймс.

Дакетт взял трубку. Слушал недолго. Сказал три-четыре «угу», потом «понял», потом «через двадцать минут, у входа в Аркадию». Положил.

— Эймс ждет нас у себя в лаборатории, в управлении, в подвале. Хочет показать сам, под микроскопом. Говорит, по телефону лучше не рассказывать.

— Поехали.

— Один момент. — Дакетт снял трубку и набрал короткий городской номер. — Хэл? Дакетт… Доброе утро. По делу Хейга… подъезжай в полдесятого к управлению сельского хозяйства, на Аркадию. Лаборатория Эймса. У нас есть результат. Потом, скорее всего, поедем к Берку и придется тебе оформлять… Хорошо. До встречи.

Положил трубку.

— Коттер?

— Майлс, наш окружной шериф по Спрингфилду. У Берка ферма в округе Грин, не в Стоуне. Коттер тут не нужен. Будет Майлс.

— Хорошо.

Эймс ждал нас в подвальной лаборатории управления сельского хозяйства штата Миссури, в нижнем этаже здания на Аркадия-стрит. Здание двухэтажное, кирпичное, тридцатых годов постройки, с входом со двора, через железную дверь с матовым стеклом «ЛАБОРАТОРИЯ. Без пропуска вход запрещен».

Внутри длинный коридор с линолеумом «Армстронг» в крапинку, с зеленым масляным крашением стен до высоты в четыре фута и побелкой выше, с люминесцентными «Силвейниями» под потолком и запахом формалина, въевшимся в стены еще со времен первых программ по борьбе с туберкулезом скота.

Лаборатория Эймса занимала три комнаты: химическая, микробиологическая и кабинет инспектора. Мы прошли в микробиологическую.

Комната размером пятнадцать на двенадцать футов, с двумя длинными столами по стенам, покрытыми ламинатом «Формайка» бежевого цвета. На столах два микроскопа «Бауш и Ломб», один монокулярный, один бинокулярный с тринокулярной насадкой для фотографирования.

Между ними стояли газовая горелка Бунзена, бутыли с фуксином и метиленовой синью в коричневом стекле, штатив с пробирками. Над столом медицинский лоток из нержавейки на полке, набор пинцетов, скальпелей и предметных стекол в стерилизаторе «Кастл».

Эймс стоял у бинокулярного микроскопа, в белом халате поверх обычной одежды, в круглой шапочке, надетой неровно. Перед ним на столе лежали открытый журнал лабораторных исследований, стеклянная коробочка с препаратами, два предметных стеклышка и фотокамера «Лейка» на штативе над окуляром.

— Ну джентельмены. Заходите. — Не поднимая головы. — Сейчас покажу. Я с шести часов утра микроскопирую, голова уже звенит, но картинка чистая.

Я снял пальто, повесил на крючок у двери. Дакетт сделал то же самое.

— Хоббс подъедет к девяти тридцати, — сказал Дакетт.

— Хорошо. К тому времени я и второй препарат досмотрю. — Эймс отодвинулся от микроскопа, развернул бинокулярную трубку к нам. — Подходите оба. Митчелл, твоя очередь первая, ты дактилоскопист, тебе по биологии тоже надо бы знать.

Я подошел, наклонился к окулярам, выправил межзрачковое расстояние барашком.

В поле зрения появился срез кожи. Срез прошел через всю толщу эпидермиса и часть дермы, окрашен гематоксилин-эозином по стандартной методике.

Слева в поле нормальная кожа, ровные клетки рогового слоя, четкая базальная мембрана, эпидермис в пять-шесть слоев клеток, дерма с правильными коллагеновыми волокнами. Справа в поле поврежденный участок.

Картина резко иная.

Эпидермис над повреждением сохранился по структуре, но внутри клеток базального слоя и шиповатого слоя пустые круглые полости, как мелкие пузырьки в стекле. Между клетками широкие щелевидные пространства, как будто кожу растянули и она не вернулась.

Базальная мембрана местами разорвана. Дерма под повреждением с разрушенными коллагеновыми волокнами, в форме «вареного» рисунка, с участками гомогенизации, где волокна слились в бесструктурную массу.

— Видишь полости в клетках?

— Да, что это?

— Это кристаллы льда. — Эймс говорил из-за плеча. — Точнее, их следы. При замораживании биологической ткани вода внутри клеток превращается в кристаллический лед. Кристаллы расталкивают органеллы и разрывают мембраны клетки изнутри. После размораживания вода уходит, а полости остаются. По форме полостей и их расположению патологоанатомы и криобиологи определяют, при какой скорости охлаждения и до какой температуры доходила ткань. Эта картина типичная для контакта с жидким азотом или жидким воздухом, не для контакта с сухим льдом и обморожения второй-третьей степени от длительного холода.

— Чем же они отличается?

— При обычном обморожении, даже сильном, кристаллы льда формируются медленно, час-два, и в основном в межклеточном пространстве. Клетки разрушаются медленнее, по типу некроза. А тут, — Эймс ткнул карандашом в окуляр сбоку, — кристаллы формировались за секунды, прямо внутри клеток. Это происходит только при контакте с жидкостью, имеющей температуру ниже минус ста по Цельсию. Жидкий азот, воздух или гелий. В промышленных условиях обычно азот.