Такие ставят на нефтебазах гнать топливо из емкости в емкость, а вовсе не в деревенском гараже, где красят бамперы и меняют колодки. Рядом свернутыми змеями лежали армированные шланги высокого давления в добрых три дюйма толщиной, точь-в-точь как обрубленные шланги в бункере, только эти никто обрубить не успел.

Дакетт коротко присвистнул и без всякого веселья.

— Промывка баков, — сказал он. — Ну надо же. И правда моют. Насосом с нефтебазы.

Но лучший сюрприз ждал нас у самой стены. Там, кое-как задвинутый под нижнюю полку, стоял ряд металлических канистр, тяжелых, темных, с завинченными горловинами и вытравленной прямо в металле маркировкой.

Я присел на корточки, натянул резиновые перчатки из полевого набора и осторожно отвернул крышку на одной. Внутри плескалось на дне немного маслянистой бурой жидкости, остатки, не успели вылить. Резкий, удушливый дух сразу ударил в нос.

Я не стал совать туда лицо. Вместо этого капнул из пипетки капельку жидкости на полоску индикаторной бумаги из набора. Полоска мгновенно, почти жадно, из желтой сделалась ярко-красной. Кислота, и крепкая.

Та самая, какой удаляют краситель «Ред 26» с ворованного льготного дизеля, превращая дешевое фермерское топливо в дорогое обычное, а заодно и получая за его продажу в неплохие деньги.

На дне одной канистры, там, где жидкость подсохла по краям, я разглядел знакомый бурый осадок. Тот самый шлам, розово-черную дрянь, что пузырилась лужами на полу бункера и въелась в одежду мертвого инженера.

Круг замкнулся. Дизель воровали с рельсов, списывая цистерны как брак. Затем свозили в бункер на тупике, отмывали от краски кислотой.

Когда бункер пришлось бросить, оборудование перевезли сюда, в тихий сервисный гараж, где под вывеской «промывки баков» продолжали делать то же самое, только ближе к трассе и к покупателю.

Я снял перчатки, встал и оглядел подсобку, насос под брезентом, шланги, ряд канистр, полки для отвода глаз.

— Фотографируем все до того, как трогать, — сказал я помощникам. — Каждую канистру на месте, с маркировкой. Насос, шланги и разъемы. Возьмите пробу из каждой посудины отдельно, не смешивая. Адвокат у них, как обещано, будет не деревенский тупица, так что описи и снимки должны быть такими, чтоб к ним не подкопаешься.

Дакетт стоял в дверях подсобки, привалившись плечом к косяку, и смотрел на разложенное перед нами хозяйство с выражением человека, чьи худшие ожидания оправдались, но радости ему это не принесло.

— Ну вот, Митчелл, — сказал он негромко. — Теперь у тебя есть цех. Настоящий, с насосом и кислотой, не на бумаге. — Он помолчал. — Плохо только одно.

— Что именно?

— Теперь ты перешел дорогу Харлоу. — Дакетт оттолкнулся от косяка. — До сегодняшнего дня ты для них был докучливым чужаком с блокнотом. С этим можно жить. А вот с человеком, который вскрыл их цех и сфотографировал каждую канистру, жить куда неуютнее. — Он кивнул на дверь, за которой стыла серая заправка. — Так что работай усердно.

Я так и сделал. Спорить с Дакеттом, этот человек ошибался в чем угодно, кроме одного, он безошибочно знал, с какой стороны в Озарке прилетает беда. И, судя по всему, она уже разворачивалась к нам лицом.

Ордер на арест Билли Харлоу судья Аллертон подписал на следующий день после обыска в гараже. Все время ушло не из-за его упрямства, наоборот, старик как раз рвался в бой, а из-за лаборатории.

Пробы из канистр свозили в Канзас-Сити, оттуда телетайпом пришло заключение. Серная кислота технической чистоты, концентрация около семидесяти процентов, а бурый осадок на дне — смесь того же дизеля с красителем «Ред 26», в точности как в бункере на Тупике 34 и в порах кожи покойного инженера.

Химия связала гараж, бункер и тело в одну аккуратную цепочку, разорвать ее не взялся бы никакой адвокат, хоть деревенский, хоть из Канзас-Сити.

Обвинений в ордере стояло два, и второе куда значительнее первого. Хищение федерального имущества и уклонение от налога на топливо это, в конце концов, бумаги, штрафы и несколько лет казенного дома.

А вот соучастие в убийстве Рэя Сиверса, того самого инженера, кого утопили в чане с неочищенным дизелем за то, что вздумал шантажировать Харлоу и скопировать перфокарты как страховку, это уже совсем другой случай.

За такое в штате Миссури садятся не на годы, а навсегда, и Билли Харлоу, при всем его хваленом гоноре, не мог этого не понимать.

Дакетт в то утро уехал в округ Кристиан по старому делу об угоне скота. Коровы пропадали еще с осени, и окружной прокурор наконец зашевелился, потребовав от бюро агента на выездную проверку клейм.

Дело тухлое и медленное, как раз такое, что Дакетт презирал всей душой. Он взялся за него с мрачной обреченностью человека, привыкшего к тому, что лучшее всегда достается кому-то другому. Уезжая, он задержался у двери и сказал, натягивая перчатки:

— Помни, что я тебе говорил про Билли. Рой бы сейчас сел, сложил руки и стал ждать адвоката, умный человек так и делает. А Билли шахмат не знает. Загонишь его в угол, он не сдастся, он рванет. Дождись маршала, не бери его вдвоем с одним конвойным. И уж тем более не в одиночку.

Совет звучал здраво, я честно намеревался ему последовать. Беда в том, что маршала тем же утром вызвали в суд по другому делу.

Ордер жег мне карман, каждый час промедления работал на Билли.

Телефон в этих холмах, как я уже усвоил, разносит новости быстрее любой служебной бумаги. Прождав маршала до половины десятого и сообразив, что раньше полудня его не дождусь, я рассудил, что арест одного человека в его собственном доме задача, посильная и для одного агента с ордером. Задним умом в бюро сильны решительно все, и я в то утро не составил исключения.

Кассию я оставил в офисе на попечение Бетти, взял «Скаут» и поехал один.

Дом Билли стоял на пологом холме в паре миль от отцовского. Крепкое кирпичное сооружение со стеклянной верандой и асфальтированным двором, из тех, которые человек строит, когда денег стало заметно больше, чем можно объяснить честным ремонтом глушителей.

Я подъехал к нему около десяти утра. Оттепель, начавшаяся накануне, убрала половину снега и превратила остальное в грязную кашу. С крыш капало, а грунтовки в холмах развезло до состояния горохового супа.

Я постучал в дверь. Потом еще раз, громче и назвался.

Дом ответил той особенной пустой тишиной, какую ни с чем не спутаешь, за дверью никого не было, и это чувствовалось без всяких доказательств.

У крыльца, носом к воротам, стоял пикап. Красный «Форд» новой модели, чистый и дорогой, полная противоположность ржавым колымагам, на каких ездила половина округа.

Я подошел к нему и положил ладонь на капот. Металл под рукой отдавал ровным, живым теплом, а из-под решетки радиатора еще тянуло нагретым маслом и тосолом.

Мотор заглушили самое большее полчаса назад, скорее минут пятнадцать.

Уехал, значит. Но недалеко. На другой машине, а эту бросил у крыльца, верный знак, что его дернули второпях, он не стал терять время на разворот.

В этих холмах телефон работает быстрее любого ордера, пока я собирал бумагу и ждал маршала, добрая половина округа уже знала, за кем я еду.

Куда именно уехал Билли, непонятно. Зато в двадцати ярдах, у соседского забора, обнаружился свидетель того сорта, каких я особенно ценю за прямоту и умеренность запросов, мальчишка лет десяти на велосипеде, наблюдавший с большим интересом, как взрослый дядя в пальто ощупывает чужой автомобиль.

Я подошел к нему. Мальчишка глядел настороженно, но с места не тронулся, любопытство пересилило осторожность, как оно и полагается в десять лет.

— Видел, как уехал мистер Харлоу? — спросил я.

Мальчишка пожал плечами с видом человека, готового к торгу.

Я порылся в кармане и выудил пачку жевательной резинки «Ригли», желтую, мятную, слегка помятую, но вполне симпатичную. В переговорах с малолетними свидетелями твердая валюта убеждает вернее любого жетона.