Но на этот раз я искал не просто так, а конкретные доказательства. Теперь нужно было одно, следы инструмента в швах кладки по краям замуровки, отметины руки, что заглаживала раствор.

Работал я методично, дюйм за дюймом. Поставил фонарь на камень так, чтобы луч шел вдоль стены под острым, скользящим углом.

При косом свете каждая бороздка и вмятина отбрасывает тень и делается видна, чего в прямом свете не разглядишь. Я вел взгляд по шву, потом сдвигал фонарь и смотрел на тот же шов под другим углом, с другой стороны.

Раствор по краям замуровки затек в природные трещины известняка, местами на нем виднелись смазанные следы заглаживания. Широкие, плоские, оставленные чем-то с длинной ровной кромкой.

Я фотографировал их, прикладывая карандаш для масштаба, но смазанный отпечаток в суде немного стоит. Им не подтвердишь конкретный инструмент.

Прошел час, другой. Колени промокли на мокрой глине, вода с потолка затекала за воротник холодными струйками, пальцы стыли так, что я отогревал их дыханием, чтобы держать пинцет.

Глаза уставали от напряженного косого света и тени начинали мерещиться там, где их не было. Я выпрямлялся, сколько позволял низкий потолок, тер глаза, давал им отдых на минуту и снова брался за фонарь.

Вода капала с потолка без остановки, как капало тут все эти годы до меня, при несчастном Бэйнсе, и задолго до него.

К исходу третьего часа я добрался до нижнего левого угла замуровки, у самого пола, где раствор глубоко затек в косую трещину известняка. Поверх все затянуло наплывом серой грязи и тонкой кальцитовой коркой.

Я смахнул грязь кистью, обмел корку, провел лучом вдоль трещины раз, другой, и на третий, под определенным наклоном фонаря, в глубине шва что-то блеснуло на свету. Это не мокрый блеск камня, не стеклянистая искра кальцита, а узкая, твердая гладь металла.

Я придвинул фонарь вплотную, наклонился, почти лег на холодную глину. В растворе, у самого края трещины, вмятая в шов, лежала крошечная стальная чешуйка.

Откололась, наверное, от кромки инструмента при заделке, когда мастерком с силой провели по застывающему раствору, вдавливая его в трещину. Металл чиркнул о твердый край известняка, оставив там частицу себя.

Так эта частичка и застряла там на пятнадцать с лишним лет, под грязью и натеком. Нашлась только сегодня под скользящим лучом под нужным углом, на третьем часу поисков, когда я уже не чаял ее найти.

Трогать сразу я не стал. Сперва фотографии.

Навинтил вспышку, отснял место как есть, общий план угла, потом крупно трещину с блеском металла, приложив раскрытый блокнот для масштаба. По два кадра на план, с поправкой на осечку вспышки.

Только потом надел перчатки, достал из кейса пинцет и стал по миллиметру расшатывать чешуйку, выводя ее из затвердевшего раствора, чтобы не сломать и не оцарапать стенки трещины. Металл вышел, это оказался тонкий неровный осколок стали с одной заостренной кромкой, размером с ноготь мизинца.

Тусклый, в крупинках присохшего раствора. Я опустил его в маленький полиэтиленовый пакет, перетянул горловину медной проволокой, надписал на бирке место находки и дату.

Снял место еще раз, теперь уже пустую трещину, после извлечения, тем же планом, для протокола.

Поднимался я медленно, неся пакет в нагрудном кармане и придерживая ладонью, словно нес что-то живое. Кусочек стали в полтора ногтя.

Если он от того мастерка, что лежал в ящике видимой на старой фотокарточке, если кромку удастся свести с инструментом, у меня наконец появится хоть какое-то доказательство.

Кассия встретила меня на развилке, поднялась навстречу и пошла впереди, к выходу, к серому свету. Ферн запер за мной решетку, проводил до парковки и ни о чем не спрашивал.

Туман все так же лежал в низинах. Я убрал «Никон» и кейс в машину, сел за руль и минуту сидел, не заводя мотор, чувствуя пакетик в кармане.

Холмы чужаков не любят. Может, и так. Но камень из этих холмов сегодня заговорил против коренных обитателей, и заткнуть его они уже не могли.

Наутро после пещеры я повез чешуйку к доктору Эйзнеру, в окружную больницу Спрингфилда. Эйзнер вел судебную медицину по округу, но за годы навидался всякого вещественного материала и в металле разбирался не хуже, чем в костях.

Я застал его в подвальном кабинете при морге, за столом под яркой бестеневой лампой. Он вытряхнул осколок из пакета на лист белой бумаги, не касаясь пальцами, придвинул лампу и взял большую лупу в латунной оправе.

— Так, — сказал он, наклонившись. — Сталь. Ржавая насквозь, но не до трухи. — Он повернул осколок пинцетом и оглядел с обеих сторон. — Видите кромку? Вот эту, заостренную. Это не случайный обломок железа. Это часть лезвия. Инструмент с тонким плоским лезвием. Орудие каменщика, я бы сказал. Мастерок или отделочная лопатка. — Он поднял на меня глаза поверх лупы. — Где взяли?

— В шве замуровки. Вмят в раствор.

— Тогда понятно, отчего так сохранился. Раствор его запечатал, воздух не доходил. — Эйзнер снова склонился над осколком. — Скол был свежий, когда обломился. Кромка излома резкая, по ней и сводить будете, если найдете остальное. Линия разлома как подпись. Двух одинаковых не бывает.

— Это можно подтвердить лабораторно?

— У меня тут нечем. Микроскопа для металла нет, я по костям больше. — Он отложил лупу. — А вот в лаборатории Бюро в Канзас-Сити есть металлург и аппаратура. Я с ними работал по одному делу, знаю человека. Созвонюсь сегодня, отправлю с курьером, чтоб не валялось на почте неделю.

Он позвонил при мне, договорился, при мне же упаковал осколок. Вложил в ватную прокладку, в жесткую коробочку, опечатал и надписал номер дела и опись. Курьер забрал коробку в тот же день.

Заключение пришло телетайпом на следующий день. Бетти приняла ленту, разгладила и положила мне на стол.

Лаборатория Бюро в Канзас-Сити сообщала, что представленный фрагмент часть лезвия мастерка производства фирмы «Марштаун», модель выпускалась до тысяча девятьсот шестидесятого года, после снята с производства. Характер и глубина коррозии соответствуют пребыванию металла в условиях сырости и грунта на протяжении пятнадцати-восемнадцати лет.

Я перечитал ленту дважды, подколол ее в папку и к Дакетту. До сих пор я держал догадку при себе, но теперь у меня есть заключение металлурга, химия Эверетта и налоговые книги.

Я выложил ему все по порядку, все бумаги на стол, папку за папкой. Дакетт слушал молча, прихлебывая кофе из крышки термоса, потом отставил крышку.

— Значит, мастерок, — сказал он. — Кусочек железа размером в пол ногтя и от него тянется ниточка к Дилларду.

— К Дейтону, — сказал я. — Кладку на хозяйстве тогда вел он. Это указано в налоговых книгах, и Пикетт это подтвердил сказал.

— Дейтон. — Дакетт откинулся на стуле. — Старый черт. Я ж тебе про него говорил в первый день, помнишь? Он смотрел за порядком в клане в те годы. Вот и результаты. — Он покачал головой. — Двадцать лет их никто пальцем не трогал, а тут появился ты, федерал с собакой и лопаткой каменщика.

— Вернее, с обломком лопатки.

— Тем более. — Дакетт встал и снял с вешалки пальто. — Ладно. Нужен ордер на обыск. На ферму Дейтона конкретно, не на весь клан, а то судья не подпишет.

Ферма Дейтона стояла милях в восьми от Спрингфилда, к востоку, ближе к городу, чем усадьба Эрла, но так же на отшибе, у самого леса. Я составил аффидевит, изложил цепочку аргументов про заключение металлурга, происхождение раствора, налоговые записи о том, что Дейтон вел кладки, и прокурор с судьей дали ордер на обыск, с точным указанием искать инструмент.

Мы поехали втроем, я, Дакетт и двое помощников шерифа округа в роли понятых и для порядка. Дакетт сел за руль «Гэлакси», я устроился рядом, помощники двинулись следом на своей машине. Кассию я взял с собой, «Скаут» оставил у дома.

Ферма Дейтона оказалась меньше и беднее, чем у Эрла. Низкий дом под драночной крышей, некрашеный, серый от времени.