— Семьдесят два, — поправил из дверного проема Куигли. Он вошел тихо, в тех же бахилах, прижимая портфель уже не к груди, а к боку, под локтем. — С учетом полной заправки и веса соломин. Сертификат от пятнадцатого ноября указывает массу брутто шестьдесят семь фунтов, плюс расчетный долив азота за прошедшие шестьдесят восемь дней по нормативу испарения две и одна десятая процента в сутки, итого на момент кражи около семидесяти двух фунтов.

— Семьдесят два фунта, — повторил Дакетт. — Один может донести с усилием. Двое донесут спокойно.

Я обошел шкаф по дуге, не приближаясь к двери ближе чем на четыре фута, светя фонарем «Эвереди» под боковым углом по полу. Серый эпоксидный наливной отражал свет ровно, без бликов, кроме одного места перед самой дверцей хранилища.

Там, на полосе шириной примерно в фут, поверхность отражалась иначе.

Опустился на одно колено. Поднес фонарь ближе.

Эпоксидка тут матовее, чем по сторонам, и под углом я увидел крошечные кратеры, диаметром не больше булавочной головки. Десятки кратеров.

Расположены рядами, не хаотично, а полосой, примерно на расстоянии одного шага, по направлению от двери хранилища в сторону выхода.

Я достал из кармана складное увеличительное стекло «Бауш и Ломб» с десятикратной линзой. Каверны под увеличением оказались не кратерами, а микротрещинами в эпоксидной заливке, расходящимися лучами от центральной точки, как звезды на черном небе.

— Дакетт, посмотри сюда.

Напарник опустился рядом на колено. Я передал ему лупу. Он смотрел долго, секунд двадцать и молчал. Потом поднял голову.

— Что это такое, черт возьми?

— Конденсат. — Я выпрямился и отряхнул колено. — Со дна сосуда. Снаружи комнатная температура, при открытии и переноске нижняя часть на пару секунд оказывается мокрой от азотного тумана, оседающего в виде капель. Эти капли при минус ста девяноста шести по Цельсию падают на эпоксидку. Разница температур триста пятьдесят градусов по шкале Фаренгейта. Капля замерзает мгновенно, при ударе об пол лопается, как стеклянная дробина и оставляет вот эту микротрещину.

— Хейг, — спросил Дакетт, не отрываясь от пола. — Когда клали эпоксидку?

— Прошлым летом, в августе. Заливала бригада из Канзас-Сити, давала гарантию на пять лет.

— Свежая, значит. Хорошая.

— До этого не жаловался.

— А до сегодняшнего дня таких точек на ней не наблюдалось?

Хейг подошел, наклонился, прищурившись.

— Не наблюдалось. Я тут полы мою два раза в неделю шлангом. Знал бы.

Я повел фонарем дальше, от двери хранилища в сторону выхода.

Цепочка следов пошла ровно, на расстоянии в шаг взрослого человека, с небольшим уклоном к правой стороне от двери. Видимо тот кто нес, держал правой рукой ручку Дьюара и тяжесть невольно тянула его в сторону.

Полоса тянулась мимо рабочего стола, стерилизатора к двери через порог. Я ее потерял на проволочном коврике для обуви.

Открыл дверь и вышел на крыльцо. Дакетт, Хейг и Куигли толпой последовали за мной.

Снаружи нас слегка ослепил серый дневной свет. Температура около тридцати восьми по Фаренгейту. Снег вокруг крыльца утоптан и местами расчищен лопатой, на ступеньках сухо.

Хейг ткнул пальцем в широкую полосу примятого снега, идущую от крыльца к дорожке.

— Это я сегодня утром натоптал, когда обнаружил. И еще Майлс с Хэнком. Ветеринар приезжал, я его вызывал на всякий случай, хотя без материала ему теперь делать нечего. Куигли вон тоже походил.

— Я не подходил к лаборатории до вашего приезда, — тонко поправил Куигли. — Я стоял у машины и ждал.

— Ну, не подходил и молодец.

Дакетт присел у нижней ступеньки. Посветил фонарем по снежной корке вокруг крыльца, под углом, низко. Я зашел с другой стороны и сделал то же самое.

На вытоптанной полосе следов не разобрать. Но в стороне, шагах в трех от ступенек, у пожарного гидранта, выкрашенного в красный цвет, на гладкой неутоптанной корке снега блеснула одна маленькая точка.

Идеально круглый шарик льда, размером с дробину номер шесть, около двух миллиметров в диаметре. Прозрачный, с молочной сердцевиной.

— Дакетт, вот он.

Напарник подошел, посмотрел и кивнул без слов.

Я достал из портфельчика пинцет с резиновыми наконечниками, аккуратно поднял ледяную дробину. Положил на ладонь в перчатке. Шарик не плавился, держался за счет мороза.

— Полевая аппроксимация, — сказал я. — Та же капля, но упала на снег вместо эпоксидки. Снег ее не пробил, она скаталась шариком и замерзла ровной сферой.

— Тут только одна. — Дакетт огляделся. — Где остальные?

— На утоптанной полосе мы теперь их не найдем. Но в стороне от полосы должна идти линия. Грабитель задевал плечом или локтем боковую часть сосуда, оттуда срывались отдельные капли. Падали в стороне от его шагов.

— Логично.

Мы пошли вдоль крыльца параллельно вытоптанной полосе, в трех футах от нее, низко светя фонарями. Хейг хотел идти следом, но Дакетт ровным голосом попросил его остаться у двери.

— Эти точки в снегу заметны под боковым светом, — пояснил он. — Лишние следы рядом сбивают нас.

Хейг остался, недовольно ворча.

Через десять футов от крыльца, у края клумбы с засохшим розовым кустом, я увидел вторую дробину. Через одиннадцать футов третью. Это уже цепочка.

Капли падали на расстоянии около четырнадцати-пятнадцати дюймов. Неравномерно, где-то восемнадцать или двенадцать дюймов.

Грабитель шел неровным шагом, тащил тяжесть. Там где капля падала чаще, он останавливался и отдыхал.

Цепочка тянулась вовсе не к главным воротам.

Не к будке Хэнка, которая виднелась отсюда на расстоянии двух сотен ярдов, ниже по уклону, у выезда на щебеночную дорогу. Не к гаражу, подъездному кругу или к амбару.

Цепочка отклонялась влево, под углом примерно в пятьдесят градусов от направления на главные ворота, к восточной кромке участка, через заснеженное поле, на котором летом, видимо, паслись телки.

В трехстах ярдах от лаборатории, за невысоким бугром стояла силосная башня.

Старая, из бетонных колец, диаметром около восемнадцати футов и высотой футов сорок пять. Кровля коническая, жестяная, проржавевшая, с заплатой из листа кровельного железа на южном скате.

Сбоку узкая дверь в два слоя досок, обитая жестью, с массивной железной щеколдой и навесным замком, сейчас открытым, на петле. Вверху сбоку узкое окошко-люк для загрузки, забранное треснутым стеклом.

— Не пользуюсь с шестьдесят восьмого, — сказал Хейг, подошедший к нам по утоптанной дорожке. — Перешел на полиэтиленовые рукава для силоса, складываю их прямо на поле. А башню оставил. Сносить дорого, мне она не мешает, мне до ней и дела нет. Зерно там тоже не храню, крыша течет.

Дакетт оглядел башню снизу вверх. Прищурился на жестяную заплату.

— С будки сторожа эту башню видно?

— Нет, она за бугром и амбаром.

— А с главного дома?

— Кухонное окно выходит на нее, но Эдна спит с десяти вечера, это она вам подтвердит. А зимой ночью в окно вообще не смотрят, там темно как в кармане.

— А со стороны соседнего участка?

— Со стороны Бёрка? — Хейг покосился в восточном направлении, поверх изгороди из колючей проволоки на бетонных столбах. — Со стороны Бёрка башню видно, конечно. Но между нами шестьсот ярдов поля и проселок к его коровнику. По нашему полю прямой подъезд только с одного места, там где у меня в изгороди ворота для трактора. Они заперты на цепь с замком.

— Эти ворота сейчас открыты?

— Нет, я проверял утром.

Я подошел ближе к башне, не наступая на цепочку капель. У основания, на бетонном подножии в кольцо около двух футов высотой, снег истоптан.

Не одной парой ботинок, а несколькими. Подошвы разные, я с пятнадцати футов видел разный рисунок. Одна с ребристым протектором по диагонали, другая с круговым, похожим на «Вибрам».

Цепочка ледяных капель уходила прямо к двери башни и пропадала на истоптанном пятачке.

— Дакетт. — Я обернулся. — Вот они куда ведут.