Сквозь окись проступали буквы и цифры, там еще читались имя и номер. Я завернул жетон в полиэтиленовый пакет, надписал карандашом дату и место и убрал в портфель.

Кассия наружу не ушла. Она сидела у самого бокового хода, там, где обрывался свет времянки и смотрела в темноту, навострив уши. Обрубок хвостика подметал щебенку из стороны в сторону, ровно, как метроном. Никто ее не гнал.

Я вернулся к пролому и провел фонарем вдоль кладки, под острым углом к камню. Старые стены пещеры, там, где их когда-то подравнивали и укрепляли, заросли кальцитом, серые, мокрые, с тонкой коркой натека, гладкой на ощупь.

Раствор в этой закладке лежал иначе. В трещинах между блоками он держался чуть светлее, суше, без корки, кальцит еще не успел его затянуть до конца. Я посветил выше, ниже и прошел вдоль всей стены. Разница держалась везде.

— Дакетт.

Он подошел ближе.

— Посмотрите на раствор. — Я повел лучом. — Тут, в закладке, он светлее, чем на старых стенах. Кальцит нарастает медленно, годами. На старой кладке корка толстая. Тут тоньше.

Дакетт присел и поглядел.

— И что с того?

— А то, что закладывали в этой пещере не один раз и не в одно время. — Я выпрямился. — Где-то здесь есть еще стена. Посвежее этой.

Дакетт молчал. Потом перевел взгляд на боковой ход, туда, где сидела Кассия и смотрела в темноту.

Ничего не сказал. Поднялся и отряхнул колени.

— Может что-то и есть, но на сегодня хватит, — сказал он. — Темнеет. По этой дороге в потемках не проедешь, сядем намертво. Приедем потом еще раз посмотрим.

Я отснял остаток пленки и закрыл камеру. Дакетт уже стоял у выхода, придерживая Кассию за ошейник, та упиралась и оглядывалась на черный ход, будто там осталось недоделанное дело.

— Доски прибьете на ночь, — велел Коттер бригадиру. — И чтоб ни одна душа сюда не лазила до приезда федералов. Раз уж это теперь их пещера.

— Штата, Хэл, — напомнил Дакетт, садясь за руль.

— Да помню я, помню.

«Гэлакси» полз обратно те же четыре мили в темноте. Фары выхватывали колеи, полные черной воды, и голые ветки по обочинам.

Дакетт снова молчал и снова держал руль обеими руками. Кассия уснула на заднем сиденье, привалившись к моему портфелю.

На шоссе ехать стало легче. У обочины белел новый знак, пятьдесят пять миль в час, еще не выцветший. Такие развесили по всей стране той зимой, когда нефть подорожала и бензин стали выдавать по очереди.

Дакетт довез меня до мотеля и уехал. Я оставил Кассию в номере с миской воды и поехал ужинать в закусочную через дорогу.

За стойкой шипела жаровня, пахло луком и кофе. Я взял чизбургер, картошку и кофе, поел у окна.

Над стойкой висел телевизор. В новостях говорили про Уотергейт, пленки и выросшие цены у заправок. Никто в зале не поднимал головы, наслушались этих новостей за зиму.

Пленку по дороге я занес в фотолабораторию полиции Спрингфилда, черно-белую проявят и напечатают за ночь, к утру снимки обещали отдать. В номере я переписал в блокнот номер с жетона, имя и то, что проступало сквозь окись, а пакет убрал в портфель, под замок. Жетон тоже утром уйдет в лабораторию.

На тумбочке стоял черный телефон «Вестерн Электрик» с диском. Я снял трубку, дождался гудка и набрал единицу, код семьсот три и домашний номер в Фэрфаксе.

Линия щелкнула, погудела, далеко прокатилось эхо. Трубку сняли на втором звонке.

— Митчелл, — сказала Николь вместо «алло». В Секретной службе она быстро отучилась говорить «алло».

— Это я.

— Наконец-то. — Голос у нее натянутый, не совсем радостный. — Третий день тебя ловлю. Где ты вообще? Как доехал?

— В Спрингфилде. Доехал вчера к ночи, с утра сразу в поле. Тело в пещере, замуровали лет двадцать назад, при нем армейский жетон, поэтому дело наше. Весь день проторчал под землей.

— Под землей. Прекрасно. — Она помолчала и вдруг разом сказала: — Итан, Кассия пропала. Когда я вернулась с выезда позавчера, дома только Брут, миска на месте, поводок на крючке, а ее нет. Я все окрестности обошла, чуть голос не сорвала. В приют звонила, в живодерню, повесила объявление на столбе у магазина. Думала, выскочила в открытую дверь и потерялась. Все ночи не сплю.

Я тоже сделал паузу.

— Николь. Кассия со мной.

— … Что?

— Она здесь. В мотеле. Дремлет в ногах в кровати. Я забрал ее с собой.

В трубке стало тихо.

— Ты. Забрал. Собаку. — Каждое слово Николь произнесла отдельно. — И за три дня не нашел минуты мне сказать!

— Я уехал ночью, ты была на дежурстве, звонить вам туда нельзя. Я обнаружил ее в машине, думал позвоню с дороги. А там в дороге с пересадками и остановками, у автоматов вечно очередь, мелочи на межгород не напасешься. — Я выговорил это одним махом, без пауз. — Прости что не сказал тебе сразу.

Николь длинно выдохнула, будто все это время держала воздух внутри.

— Я тебя убью, — сказала она почти ласково. — Из табельного. С двадцати ярдов, чтобы наверняка. — Помолчала. — Как она хоть доехала?

— В аэропорте пришлось воспользоваться удостоверением. Ехала в коробке. Здесь она сразу приступила к расследованию вместе со мной. Всю дорогу на переднем сиденье, лапы на торпеде. На заправках выходила первой, проверяла обстановку. А сегодня в пещеру шагнула раньше шерифа.

Николь наконец-то засмеялась.

— Конечно. Куда ж она без тебя. — Голос потеплел. — Ладно. Завтра сниму объявление со столба, пока соседи не сочли, что я свихнулась. А ты, Митчелл, в другой раз предупреждай. Я две ночи представляла что ее задавил грузовик на шоссе.

— Хорошо.

— Почеши ее за ухом от меня. И сам ложись, поздно у вас.

— Да, я хочу выспаться.

— Спокойной ночи, Митчелл.

Короткие гудки. Я положил трубку.

Батарея под окном грела еле-еле. За тонкой стеной кто-то крутил приемник, потом затих.

Кассия уже и вправду забралась в ноги кровати и уснула первой. Я лежал и слушал, как по шоссе изредка проходят грузовики.

Утром я расплатился за номер, сложил единственный чемодан и казенный портфель в багажник, вызвал такси и поехал на Черри-стрит.

Пансион миссис Гарднер оказался двухэтажным домом в обшивке, выкрашенной белым цветом, с верандой и качелями на цепях. На двери висела табличка от руки: «Свободные комнаты».

Сама миссис Гарднер открыла прежде, чем я постучал второй раз. Худая, прямая, лет шестидесяти пяти, в фартуке поверх платья, с полотенцем через плечо. От нее и из глубины дома пахло кофе и жареным беконом.

— Из Бюро, — сказала она. — Да, Бетти звонила вчера насчет вам. Есть комната на втором этаже, окно во двор. Завтрак в полшестого, обедаете сами, ужин по средам и воскресеньям. Платите вперед за неделю.

— У меня есть собака…

Кассия как раз высунула голову из машины. Миссис Гарднер посмотрела на нее поверх очков.

— Двенадцать лет сдаю комнаты вашим коллегам, — сказала она. — Видала агентов и собак. Я вам скажу от некоторых агентов толку меньше, чем от собак. Так что заселяйтесь с ней. Только на кухню не пускайте, пока я готовлю.

Кассия вышла, обнюхала крыльцо и первой поднялась на веранду, как у себя дома. Я занес чемодан наверх.

В комнате узкая кровать, комод, распятие над дверью, вид на голый сад.

Оставив Кассию на попечение миссис Гарднер (та уже несла ей миску с обрезками бекона), я поехал в полицию за снимками. На стоянке мне навстречу попался темно-зеленый пикап «Шевроле», грязный по самые подножки.

Я успешно забрал конверт с еще влажными отпечатками, и отправился к университету.

Кампус Университета Миссури лежал на северо-западной окраине Спрингфилда, это были несколько кирпичных корпусов среди голых кленов, парковки в подмерзшей грязи. Дейли-холл я нашел не сразу.

Трехэтажное здание из красного кирпича, с геологическим музеем на первом этаже, где за стеклом витрин лежали образцы пород с бумажными ярлычками. Кафедра геологии помещалась на третьем этаже.

Дверь в кабинет доктора Прайса осталась открытой. Говард Прайс, лет шестидесяти, лысый, в очках с толстыми стеклами, в твидовом пиджаке, перепачканном мелом на локтях и обшлагах, сидел за столом, заваленным так, что столешницы под бумагой не разглядеть.