Я видел этого человека спокойным перед Диллардами и невозмутимым под угрозами по телефону, но таким я не видел его ни разу. Он медленно поднялся из-за стола, опираясь ладонями о столешницу и постоял так, глядя на маленький черный жгут, словно на живую гадюку, свернувшуюся посреди его офиса.

Мёрфи направился к двери. У порога остановился, обернулся вполоборота, все с той же учтивой полуулыбкой.

— Да, вот еще. — Он произнес это так же ровно, как говорил о погоде. — Обе семьи договорились действовать сообща. Такого в округе не случалось… — он чуть помедлил, подбирая слово, — да лет тридцать не случалось, пожалуй. Старики говорят, даже дольше. — Полуулыбка стала чуть заметнее и тут же погасла. — Так что времени у вас, мистер Митчелл, поменьше, чем вам, должно быть, кажется. Всего доброго.

Дверь с матовым стеклом мягко затворилась. Неторопливые шаги простучали по коридору, стихли вдали.

Через минуту с улицы донеслось мягкое урчание мотора, и оно растаяло в стороне Колледж-стрит.

В комнате стояла тишина. Батарея шипела.

Кассия встала, подошла к столу, потянула носом воздух над черным жгутом и, прижав уши, тихо, утробно заворчала. Хоббс опустился обратно в кресло.

Долго молчал. Потом потер переносицу большим и указательным пальцами.

— Убери собаку, Митчелл, — сказал он глухо. — И сядь.

Я оттащил Кассию за ошейник к вешалке, уложил и сел напротив Хоббса. Он смотрел на конский волос, не притрагиваясь к нему.

— Двадцать лет я тут, — сказал он наконец. — Слыхал про такое, но в руках держать не доводилось. Думал, старухины сказки. — Он поднял на меня глаза. — Это приговор, Митчелл. Не угроза. Угрозу шлют, когда хотят напугать и заставить отступить. А это шлют, когда уже решили действовать и отступать не собираются.

Бетти встала, молча налила из старой машины «Максвелл Хаус» чашку кофе и поставила передо мной. Руки у нее чуть подрагивали.

— В холмах так помечают человека, которого приговорили всем миром, — продолжал Хоббс. — Конский волос старая примета, еще от дедов. Раньше его слали в дом, вешали на дверь или клали на порог. — Он говорил медленно, тщательно. — Штука в том, что метку эту видишь не только ты, но и все прочие жители округа. Ее не пошлют втихую. О ней будут знать. А раз знают все, то клан, пославший ее, уже не может отступить, не потеряв лица. Отступить перед другими семьями для них хуже смерти. Пошел на такое, значит доведи до конца, иначе тебя самого перестанут уважать в холмах. А без этого там не живут, там пропадают. — Он помолчал. — Поэтому назад дороги нет ни у них, ни, боюсь, у тебя.

— Обе семьи, — сказал я. — Харлоу и Дилларды.

— Вот это и есть самое скверное. — Хоббс устало откинулся назад. — Харлоу и Дилларды тридцать лет не действовали сообща. Они друг друга терпеть не могут, у них старые счеты, дед за деда. А тут они вместе, разом, на одного человека. — Он тяжело посмотрел на меня. — Сами по себе они на такое не пошли бы. Прикончить агента ФБР в открытую значит навлечь на округ столько федералов, что весь их бизнес встанет на годы. Рой Харлоу это понимает лучше нас с тобой. Осторожный, терпеливый, он бы сто раз отмерил. Значит, кто-то сверху дал им понять, что это не запрещено. Их прикроют из Вашингтона, за это им ничего не будет, если сделают все красиво. — Хоббс постучал пальцем по столу рядом с черным жгутом, не касаясь его. — Без такой отмашки они бы в жизни не рискнули.

За окном по Сент-Луис-стрит проехал грузовик.

— И еще, — сказал Хоббс тише. — Раз метку прислал Мёрфи, а не подкинули ночью на порог, значит, тебя не собираются убивать напоказ, на дороге, при свидетелях. Показательная смерть это когда хотят другим внушить страх. А тут иначе. Тебя уберут тихо. — Он выдержал паузу. — Чтобы человек по фамилии Митчелл однажды вышел из офиса и не доехал до дома. Ни тела, ни машины, ни следа. Уехал агент из Спрингфилда и пропал, кто ж его знает куда. В этих холмах, Митчелл, есть места, где человека не найдут и через сто лет. Пещеры. Старые шахты. Лощины, куда никто не ходит.

Он замолчал. Бетти опустилась на свой стул, но печатать не стала. Кассия у вешалки не сводила глаз с черного жгута на столе.

— Что мне делать? — спросил я.

— Пока ничего резкого, — сказал Хоббс. — Не суетись. Я сегодня же сяду на телефон, подниму старые связи, попробую понять, откуда дует ветер. А ты не дергайся, из офиса не ногой. Кто у тебя дома, в пансионе?

— Хозяйка. Миссис Гарднер.

Хоббс медленно кивнул, и в глазах его мелькнуло что-то, чего он не сказал вслух.

— Подумай и об этом тоже, — обронил он и отвернулся к телефону.

Домой я в тот вечер поехал не сразу. Черный жгут конского волоса Хоббс убрал в конверт для вещдоков и запер в сейф.

На выезде из города, у поворота на шоссе, светилась вывеска придорожной закусочной «Хэппи Дэйз», красные буквы, половина неона перегорела.

Я оставил «Скаут» на гравийной площадке, а Кассию в машине и зашел внутрь. Есть не хотелось, но пустой желудок к ночи ни к чему, а дома, я знал, кусок в горло не полезет.

Внутри пахло жареным луком, кофе и сигаретами. Пара дальнобойщиков ужинала у стойки, в углу светился и тихо гудел джукбокс «Рок-Ола», крутил что-то из Мерла Хаггарда.

Я сел в кабинку у окна, заказал кофе и бургер у немолодой официантки с блокнотом на переднике. В соседней кабинке сидел молодой человек лет двадцати пяти.

Худой, в вельветовом пиджаке с кожаными заплатами на локтях, не из здешних дальнобойщиков и не из фермеров. Перед ним стыла чашка кофе, а на столе лежал раскрытый блокнот, он что-то черкал в нем шариковой ручкой, поглядывая в окно на шоссе.

Заметив, что я устраиваюсь рядом, он кивнул мне без особого интереса и вернулся к своим записям.

Официантка принесла кофе.

— Скверная погодка, — заметил молодой человек, не поднимая головы от блокнота, так, чтобы просто заполнить тишину. — Дороги в холмах, говорят, совсем развезло.

— Никуда не годятся, — согласился я.

Он глянул на меня внимательнее, на пальто, портфель у ноги, на то, как я сел лицом к двери.

— Вы не местный, — сказал он и добавил чуть подумав: — И не проездом. Проезжие в «Хэппи Дэйз» не заходят, тут кормят так себе. — Он усмехнулся. — Я Дэнни Рурк. Пишу для «Ньюс-Лидер». Городская хроника, происшествия, что дадут. — Он поморщился, будто сказал лишнее. — Что позволят писать, вернее.

— Позволят писать?

— У нас владелец газеты осторожный, — сказал Рурк, понизив голос и наклонившись через проход. — Есть темы которые лучше не трогать. Тут в округе имена, знаете, есть такие… напишешь, и выпуск не выйдет, а тебя переведут писать про выставку тыкв. — Он покрутил ручку в пальцах. — Владелец наш с кое-какими людьми в холмах, скажем так, в добрых отношениях. Реклама, объявления, то-се. Так что кое-что мы про эти холмы знаем, а печатать не печатаем.

Он говорил горячо, вполголоса, с той жадностью человека, который давно носит в себе большой материал и не может его выпустить. Потом спохватился и откинулся назад.

— А вас-то как звать? Раз уж я разболтался.

— Митчелл, — сказал я. — Итан Митчелл.

Рурк замер. Ручка остановилась. Он посмотрел на меня уже совсем иначе, так смотрят, когда за соседним столом вдруг оказывается сидит голливудская звезда или сенатор штата.

— Митчелл, — повторил он тихо. — Из бюро. Тот самый. — Он подался вперед, и в глазах его загорелось что-то жадное и опасливое разом. — Это правда то, что говорят? Что вы арестовали Дейтона Дилларда за то старое дело в пещере, а через пару дней Билли Харлоу разбился насмерть, уходя от вашей машины? Оба клана потерпели урон за пару недель? — Он сглотнул. — Про такое в этом округе не слыхали никогда.

Официантка поставила передо мной бургер. Я не притронулся к нему.

— Много чего говорят, — сказал я ровно. — Не всё правда.

— Но дыма без огня не бывает. — Рурк не отставал, глаза горели. — Мистер Митчелл, я три года сижу на этом месте. Собираю по крохам материалы и складываю в стол. У меня папка дома вот такая. — Он развел пальцы на два дюйма. — А напечатать нельзя. Но если кто-то снаружи, из федеральных, начал их наконец трясти по-настоящему…