Снаружи серый день, тусклое солнце висело над голыми холмами. Я убрал «Никон» и блокнот в машину.

В ста десяти ярдах под землей осталась свежая закладка с пустотой за ней, вскрывать ее предстояло по всем правилам, с ордером и понятыми. Кассия запрыгнула на переднее сиденье и заняла его целиком.

Я поехал в офис и остаток дня писал отчет и прикидывал как быть дальше. Вечером поужинал и лег пораньше.

К семи тридцати над холмами едва развиднелось. Туман лежал в низинах вдоль дороги к пещере, а на голых ветках над грунтовкой висела вчерашняя влага, замерзшая за ночь в тонкие иголки инея.

«Шевроле Импала» шестьдесят девятого года выкатился из тумана ровно в срок, выцветший до неопределенного цвета, в подтеках ржавчины над колесными арками, с заиндевелым лобовым стеклом, по нему дворник продавил мутный полукруг.

Прайс заглушил мотор, выбрался, потянулся, хрустнув спиной. В той же твидовой паре, что и в кабинете.

Поверх брезентовая полевая куртка с обтрепанными обшлагами, на ногах резиновые сапоги, на голове старая каска. К каске спереди привинчен карбидный фонарь, медный, потертый до блеска на ребрах.

С заднего сиденья он достал картонную коробку из-под виски «Олд Кроу», переложенную ветошью. Внутри, в гнездах из той же ветоши, лежали микрометр «Митутойо» в футляре, обтянутом потертым бархатом, десятикратная лупа на складной ножке, плоский стальной нож с самодельной деревянной рукоятью, штатив со стеклянными пробирками под образцы и ручной электрический фонарь на квадратной батарее.

Прежде чем войти, Прайс занялся фонарем на каске. Отвинтил нижнюю камеру, насыпал из жестянки серых катышей карбида кальция, плеснул воды из фляги в верхний бачок и завинтил.

Подождал, пока зашипит, и чиркнул кремневым колесиком у отражателя. Хлопнуло, занялось, ровный желтый язычок встал перед отражателем и потянуло чесночным духом ацетилена.

— Электрический фонарь в пещере хорош для разглядывания стен, — сказал Прайс, поправляя пламя винтиком подачи воды. — А ходить лучше с этим. Руки свободны и видно куда шире.

Ферн отпер навесной замок на стальной решетке, перегородившей устье бокового хода, отвел створку, она проскрипела на петлях, как несмазанная калитка. Прайс шагнул внутрь первым.

За решеткой кончался дощатый настил главного маршрута и начинался голый камень. Мокрый, в потеках, с натеками кальцита, наплывшими по стенам, как застывший воск.

Без туристов и без цветных лампочек в пещере слышно всего два звука, ровная капель в темноте и шипение карбидной горелки. Воздух около сорока градусов, неподвижный и сырой.

Дыхание вылетало изо рта паром и таяло в свете фонарей.

Шли вниз по уклону, пригибаясь там, где потолок опускался. Прайс ступал уверенно, нащупывая ногой сухие выступы известняка.

Он ни разу не поскользнулся, карту этой пещеры он чертил восемь лет назад и помнил дорогу лучше Ферна, тащившегося позади с большим электрическим фонарем.

У старой замуровки Прайс остановился. Кладку рабочие пробили несколько дней назад, груда выбитых известняковых блоков лежала рядом, в стене зиял неровный пролом, а за ним угадывалась пустая теперь ниша.

В пролом Прайс не полез. Его занимали края, торцы оставшейся кладки, кромки, по верху затянутые серой коркой натека.

Он опустился на колени прямо в сырую глину, поставил рядом коробку и ручной фонарь. Снял каску и отложил ее в сторону горелкой кверху, чтобы пламя не било в глаза.

Минуты три он просто смотрел. Брал ручной фонарь, светил вдоль кромки под самым острым углом, так что каждый бугорок натека отбрасывал длинную тень. Поворачивал луч то справа, то слева, выискивал, где корка толще, где тоньше.

Потом расчехлил микрометр. «Митутойо» лег в ладонь холодным куском никелированной стали.

Прайс продул губки, протер их сухой тряпицей, свел до нуля и проверил по риске. Выбрал на кромке точку, где натек ложился ровной площадкой, подвел нижнюю губку под основание корки, опустил верхнюю на гребень.

Крутил трещотку, пока та не щелкнула трижды вхолостую, равномерное усилие, ни больше ни меньше. Считал по барабану, шевеля губами, записывал карандашом на картонной стенке коробки.

Перешел ко второй точке, к третьей. Каждый раз заново обнулял, продувая и протирая губки.

Наконец сел на пятки и дал мне подойти.

— Я сделал три замера, — сказал он. — У пола, посередине, по верху кладки. Внизу натек самый толстый, семь шестнадцатых дюйма. По верху тоньше, десять тридцать вторых. Посередине три восьмых. В среднем около четырех десятых.

Он ткнул ножом вверх, в темноту.

— В кабинете я сказал вам приблизительно, одна двадцать пятая дюйма в год. Это по верху пещеры, у входа, где капель частая и вода щедрая.

А тут глубоко, капель редкая, вода идет по капле в минуту, не чаще. Кальцит при такой воде нарастает вдвое медленнее, одна тридцать пятая, местами одна сороковая дюйма за год. Считайте сами. Четыре десятых при одной тридцать пятой это четырнадцать лет. Семь шестнадцатых при одной сороковой без малого восемнадцать лет.

— Год назвать сможете? — спросил я.

— С точностью до пары лет. — Прайс ткнул ножом в нижнюю, толстую корку. — Самый старый натек внизу, где сырее. По нему высчитываем восемнадцать лет, край в край, от семьдесят третьего отнимите, выйдет пятьдесят пятый. По верхней, тонкой, корке четырнадцать лет, то есть пятьдесят девятый год. Сложите, поделите, накиньте на неровность капели, будет пятьдесят шестой — пятьдесят девятый года. Стену сложили тогда.

Я записал цифры в блокнот, столбиком, как он диктовал. Прайс не торопил, заодно соскоблил ножом щепоть натека в пробирку, заткнул ватой, надписал карандашом дату и место.

— Спасибо, а можно я покажу вам кое-что еще? — спросил я.

Свежую стену я нашел накануне в сотне с лишним ярдов вниз по ходу. Туда мы и двинулись.

Ход сужался, потолок оседал к четырем с половиной футам, потом ниже. Мы шли согнувшись, под конец на корточках. Карбидный фонарь Прайса бросал по стенам качающиеся тени, шипел и попахивал чесноком, ледяные капли с потолка падали за воротник.

Глина чавкала под сапогами. Кассия, увязавшаяся за нами от входа, дошла до первого узкого места, села в развилке и дальше не сунулась, смотрела вслед, склонив голову, пока не пропала за поворотом.

Свежая кладка открылась в свете фонарей светлым пятном на фоне остального камня. Четыре фута шириной, раствор серый, без единой крапины кальцита. Прайс присел на корточки, поднес каску с горелкой к самой стене, повел носом вдоль шва.

— Сыростью тянет и известью, — сказал он. — Свежей известью.

Надавил большим пальцем на раствор в трещине, поскреб ногтем, на ногте остался серый налет, в растворе появилась бороздка. Достал нож, царапнул глубже, отколол крошку и размял ее между пальцами.

— Цемент с речным песком, замешан на воде, — сказал он, растирая крошку. — Схватился, держит, но в глубине еще влажный, конечной твердости не набрал. Ноготь берет. Через год так уже не поцарапаешь. — Он отряхнул ладонь. — Кальцита нет вовсе. За год хоть налет, да осел бы, а тут гладко.

— Этой стене полгода от силы, — закончил он. — Может, и меньше. Поставили осенью, не раньше.

Он соскоблил образец и с этой стены, заткнул пробирку и надписал. Сложил инструмент в коробку из-под «Олд Кроу», прикрутил подачу воды на горелке и пламя село.

Я постучал по свежей кладке костяшками, как и накануне. Звук послышался все тот же, глухой, с пустотой за стеной.

Мы выбрались обратно к старой замуровке и свету. Кассия поднялась навстречу, отряхнулась и пошла впереди, к выходу, то и дело оглядываясь, не отстаем ли мы.

Телефонной линии к пещере не тянули, тут глушь. Ближайший аппарат стоял в лавке Доусона, у поворота с двести сорок восьмого шоссе, в шести милях назад по грунтовке и асфальту. Туда я и поехал на «Скауте», оставив Прайса собирать инструмент, а Ферна отпирать контору.

Лавка Доусона представляла собой бревенчатый сруб с жестяной вывеской «Филлипс 66», двумя колонками под навесом и печкой-буржуйкой внутри. У печки грелись двое стариков в комбинезонах.