Хоббс долго молчал. Затянулся, выпустил дым и посмотрел в окно на зимнюю Сент-Луис-стрит. Фонарь на углу качался под ветром и бросал по мокрому асфальту желтое пятно.

Потом мой новый босс медленно заговорил, без злости, просто называя вещи своими именами.

— Диллардов в этих краях не трогали двадцать лет, — сказал он. — Шерифы трех округов с ними в добрых отношениях. Коттер, которого ты видел в пещере, играет с младшим Диллардом в покер по четвергам. Судья Уоррен крестил внука Эрла Дилларда, держал младенца над купелью в баптистской церкви в Галене. — Он повернул трубку в пальцах. — Эти люди тут совсем не чужаки. Они тут с тех времен, когда округа еще не было на карте.

Я не перебивал его.

— Потянуть эту нитку без железных доказательств, — продолжал он, — значит развалить дело в суде за три дня. Присяжных наберут из соседей. Свидетели дружно скажут, что у них плохая память. Шериф потеряет половину папок. А потом, Митчелл, они найдут способ сделать жизнь в Спрингфилде очень неприятной. Не тебе, ты их Вашингтона, тебя тронуть непросто. Найдут кого другого. — Он сказал это ровно, глядя на огонек в трубке. — Я видел, как это делается. Не один раз.

Я молчал. За окном проехала машина, фары протянулись по потолку и ушли.

— А если доказательства будут железными? — спросил я.

Хоббс посмотрел на меня. Долгим взглядом, каким смотрят, прикидывая, чего стоит человек который говорит такие слова и насколько далеко он готов зайти.

Затянулся еще раз. Положил трубку на медную пепельницу.

— Тогда посмотрим, — сказал он.

Утром я поехал в Галену, в окружной центр Стоуна. Двадцать с лишним миль на юго-восток по тому же шоссе, что вело к пещере, потом поворот в город. «Скаут» шел легко по подмерзшей за ночь дороге, соль белыми разводами лежала по капоту. Кассия дремала на переднем сиденье, привалившись к дверце.

Здание архива стояло за зданием суда. Одноэтажное кирпичное строение под низкой крышей, с узкими окнами и чугунным скребком для обуви у двери.

Внутри пахло старой бумагой, пылью и керосином из обогревателя. Вдоль стен тянулись деревянные картотечные шкафы «Шоу-Уолкер», дубовые, потемневшие от времени, с латунными рамками для карточек на каждом ящике. Между шкафами едва можно было пройти боком.

За барьером сидела архивариус, сухая женщина лет шестидесяти, в шерстяной кофте, с очками на цепочке и седыми волосами, собранными в тугой узел. Табличка на барьере гласила «Э. Прайт».

Она подняла глаза, посмотрела на мое удостоверение, потом на меня, нисколько не удивляясь и не задавая вопросов.

— Эдна Прайт, — сказала она. — Что ищете?

— Заявление о пропаже человека. Осень пятьдесят восьмого года. Рой Бэйнс.

Она встала, прошла вдоль шкафов, ведя пальцем по латунным рамкам, выдвинула один тяжелый ящик, другой. Дерево шло туго потому что рассохлось.

Наконец она достала серую картонную папку, с растрепанными углами и положила передо мной на стол под лампой.

— Стол вон там. Папки не выносить. Карандашом писать можно, чернилами над папкой не работать.

Я сел и развязал тесемки.

Заявление было заполнено от руки, на бланке окружного шерифа. Подала его Маргарет Бэйнс, жена, в октябре пятьдесят восьмого.

Адрес Райская дорога, сельский маршрут второй. Я читал ее показания, выведенные старательным, чуть детским почерком.

Муж уехал в пятницу с грузом и не вернулся. Грузовик не нашли. Денег с собой взял мало. Из одежды ничего не пропало.

Дело закрыли через три месяца, в январе пятьдесят девятого. Отметка шерифа округа стояла внизу, написана выцветшими синими чернилами: «Покинул округ добровольно, финансовые затруднения». И подпись с росчерком.

Я смотрел на эту строчку. Человек, не взявший из дому ни одежды, ни смены белья, лежал замурованный в известняке в двенадцати милях отсюда и скреб стену ногтями. А в папке указано, что он уехал по своей воле из-за долгов.

Поверх старой записи, ниже, шла другая. Чернила свежие, синева ярче, почерк другой, ровный. Дата шестьдесят третий год, пять лет спустя. Надпись гласила «Дело закрыто окончательно».

Я смотрел на эту новую надпись дольше, чем нужно. Закрытое дело не трогают, чтобы написать, что оно закрыто.

Кто-то в шестьдесят третьем взял папку из шкафа, обмакнул перо и приписал лишнюю строчку. Только для того чтобы тот, кто откроет папку, сразу увидел, что тут нечего искать, все уже исследовано.

Я достал «Никон» и навинтил вспышку. Отснял папку целиком: обложку, заявление, показания вдовы, отметку шерифа, добавление шестьдесят третьего года.

Каждый лист по два кадра, с поправкой на осечку вспышки. Карандаш приложил для масштаба. Мисс Прайт смотрела на это поверх очков, но не сказала ни слова.

— У вас есть реестр арестованных за пятьдесят восьмой? — спросил я. — Книга задержаний по округу.

Она снова встала, прошла к дальнему шкафу, достала толстый переплетенный том в коленкоровом корешке, с тисненым годом на корешке: «1958». Положила передо мной.

Я листал с начала. Реестр велся по месяцам, от руки, графами: дата, имя, статья, кто доставил, исход. Январь, февраль, март, страницы шли подряд, исписанные тем же канцелярским почерком.

Дойдя до осени, я остановился.

Между августом и ноябрем не хватало двух листов. Сентябрь и октябрь, те самые два месяца.

Страницы не выпали сами, переплет держал крепко, у корешка остались узкие бумажные язычки. Их вырезали.

Аккуратно, по линейке, лезвием, срез шел ровной прямой линией сверху донизу, без зазубрин, без рваных краев. Не вырвали в спешке, а вырезали не торопясь, чтобы книга закрывалась как ни в чем не бывало и со стороны корешка ничего не было видно.

Сентябрь и октябрь пятьдесят восьмого. Те месяцы, когда Рой Бэйнс перестал возвращаться домой с грузом.

Я провел пальцем по обрезу. Ровный и чистый.

Кто-то сидел вот за этим столом, при этой лампе, с линейкой и лезвием, и вырезал из окружной книги два месяца. Причем так чтобы это мог заметить только тот, кто станет искать специально.

Я раскрыл блокнот и записал увиденное. Снял том в развороте, тоже по два кадра, с приложенным карандашом у обреза.

Мисс Прайт стояла у барьера, сложив руки под грудью, и смотрела, как я фотографирую вырезанный корешок. Лицо у нее было сухое и неподвижное, но взгляд задержался на пустом месте в переплете чуть дольше, чем нужно.

— Давно вы здесь работаете? — спросил я.

— Тридцать один год, — сказала она.

Я закрыл том. Больше ни о чем не спросил, а она ничего не добавила.

Завязал тесемки на серой папке, поблагодарил, забрал «Никон» и блокнот. У двери оглянулся, она уже несла реестр обратно к шкафу, держа его обеими руками, как привыкла за три десятка лет.

Снаружи стоял серый день, тусклое солнце висело над голыми холмами. Кассия подняла голову с сиденья. Я сел в «Скаут», положил блокнот рядом и сидел минуту, не заводя мотор.

Затем поехал назад, в Спрингфилд.

Из Галены я вернулся уже в обед. Заехал в офис, где оказалось совсем пусто.

Вечером в пансион миссис Гарднер на Черри-стрит. Двенадцать лет она сдавала комнаты агентам Бюро, и в доме держался устоявшийся порядок, ужин в шесть, завтрак в полшестого, в комнатах не курить.

Кассия знала уже все углы в комнате, обошла их по привычке и улеглась у батареи.

Ужинали внизу, в общей столовой. Миссис Гарднер, вдова лет шестидесяти пяти, сухонькая, прямая, в фартуке поверх платья, подала тушеную говядину с морковью, кукурузный хлеб и кофе. Кассии поставила миску с обрезками мяса у двери, без разговоров, как начала делать с того дня как мы заселились.

Я ел и думал о вырезанных страницах. Потом спросил, между прочим, передавая ей блюдо с хлебом:

— Миссис Гарднер, вы давно в этих краях. Семья Диллард, что про них говорят?

Она перестала разливать кофе. Поставила кофейник на подставку, выпрямилась и посмотрела на меня поверх стола ровным взглядом.

— Про Диллардов тут вообще не говорят, мистер Митчелл, — сказала она. — Тут про них молчат.