– А как ты вообще Зазеркальницей стала? Как туда попала?

– Умерла, -- моя собеседница горько усмехнулась. В глазах у нее стояла не стертая временем, незалеченная боль. -- Умерла, глядя на себя вот в это вот зеркало. Во всех подробностях наблюдая собственную агонию. Любуясь довольной улыбкой на губах моей убийцы. Той, ради которой я не раз рисковала жизнью. Той, что приняла мою клятву верности. Той, что отняла у меня все! Жизнь… честь… любовь… Даже посмертие.

Зазеркальница продолжала смотреть на меня, но совершенно точно не видела. Похоже, на несколько секунд она вообще забыла о моем существовании. В расширенной черноте зрачков крошилась хрустальными осколками такая острая боль, что я невольно сглотнула и отвела глаза.

– За что тебя так?

Неловкий вопрос потревожил утонувшую в памяти девчонку, она едва заметно вздрогнула, моргнула...

– Мне исполнилось пятнадцать, когда я вложила руки в ладонь госпожи и принесла ей клятву верности. Она была единственной дочерью нашего властителя. Любимой. Лелеемой. Последней памятью об ушедшей в долину теней супруге. У могущественных владык всегда много врагов, на госпожу Эаке могли совершить покушение. Ей нужна была телохранительница…

Зазеркальница снова замолчала, то ли подбирая понятные мне слова, то ли снова захлебнувшись запоздалой болью прошлого.

– И что дальше? – подтолкнула я ее вопросом.

– Меня с детства учили защищать и убивать. Так же, как девочек из других семей учили быть хорошими компаньонками и спутницами, помогать одеваться, ухаживать за волосами.

– Как-то не честно получается, – перебила я, – кого-то косы заплетать определили, а тебя в телохранительницы! Или ты сама захотела?

– На дороге долга нет места личным желаниям. Вассалы должны служить господину. Это самый правильный из предназначенных путей. Посторонние мужчины не могут видеть распустившийся не для них цветок, госпоже Эаке нужна была верная охранница. Если бы я отказалась, то навсегда опорочила бы свою семью. Нанесла несмываемый ущерб ее чести. Я изо всех сил готовилась к ждущей меня роли… И вываляла имя предков в грязи.

Моя собеседница снова замолчала, пришлось поторопить. Пусть лучше сразу выплеснет все, на душе накопившееся. Что бы она ни натворила, своим заточением в зеркальном лабиринте на сто раз искупила.

– Так что же ты такое страшное сделала?

– Влюбилась, – горькая усмешка изломила губы рваной раной. – И позволила полюбить себя. К госпоже Эаке сваталось немало достойных мужчин, но отец позволил ей выбрать мужа по сердцу. Она захотела Кера, моего жениха.

– Вот, зараза! – не выдержала я. Примерила на себя: какая-нибудь герцогская дочурка потребовала бы моего жениха… Да я эту стерву! Хотя нет, Вилен и без меня бы справился.

– И что дальше? Кер согласился?

– Нет. Госпожа Эаке была красива, изысканна и знатна. За ней давали огромное приданое. Но Кер отказался от брака. Сказал, что любит меня и будет ждать. Столько, сколько нужно. Женщины служат не больше пятнадцати лет, мы могли пожениться, когда мне исполнится тридцать.

– А тогда тебе сколько было?

– Девятнадцать. Эаке просила отца помочь ей. Но властитель отказался. Посчитал бесчестным, ведь верность господина и вассалов должна быть обоюдной, как лезвия у клинка.

Я сразу же заочно зауважала неведомого мне правителя. Хороший мужик, толковый, не самодур. Не стал дочке в ее капризах потакать. Среди наделенных властью людей такое не часто встретишь.

– Сначала госпожа срывала на мне свое дурное настроение и пыталась заставить отказаться от Кера. Несколько долгих недель, но потом вдруг успокоилась. Пообещала отпустить раньше срока и дать согласие на брак. Предложила провести совместную чайную церемонию в знак примирения. И даже сама разлила чай, пока я запирала дверь, чтобы нам никто не мешал…

– И подсыпала тебе в чашку какую-то дрянь? – догадалась я.

– Меня учили распознавать яды, но этот был слишком дорогим и редким. Не знаю, где она его добыла. Он действует очень быстро, почти мгновенно. Сначала обездвиживает, но до самого конца человек остается в сознании. Я видела в зеркале свое побелевшее лицо, понимала, что умираю, но не могла и пальцем пошевелить. Даже глаза не могла закрыть!

Внутри все будто инеем замораживало, воздух не мог проложить себе путь сквозь застывшее горло, сердце колотилось как гонг у танцовщиц. Не знаю, сколько это продолжалось. Казалось, что целую вечность. И все это время госпожа стояла рядом и смотрела на мою агонию. Смотрела и улыбалась…

– Вот дрянь! – не выдержала я. У меня самой во время этого рассказа в груди то застывало, то от возмущения клокотало. Очень хотелось что-нибудь пнуть или кулаком по стене ударить. Или зареветь навзрыд. А у Зазеркальницы в сухих больных глазах ни слезинки.

– Но почему ты сказала, что запачкала имя своих предков? Это ведь она, не ты, виновата! Она себя опозорила. Убийцей стала!

– Весь позор лег на мою голову…

– Сначала я даже не поняла, что произошло, – все тем же тихим, размеренным, до озноба пробирающим голосом продолжила свой рассказ Зазеркальница, – да и себя, наверное, пока не осознавала. Ничего не чувствовала, просто наблюдала. Опять смотрела и не могла отвернуться. На свое неподвижно застывшее тело... На госпожу Эаке... Видела, как она сунула что-то мне в карман, отперла дверь, закричала.

Прибежали люди, госпожа билась в истерике и рассказывала им, как случайно заметила, что я подсыпала какой-то порошок ей в чай. Попросила меня закрыть дверь и незаметно поменяла чашки местами. Как неожиданно я умерла.

– В моих… – Зазеркальница осеклась. Чуть помедлила и, со скрежетнувшей по нервам горечью, поправилась, – в карманах моего тела нашли яд, мешочек с золотом и записку. В ней говорилось, что столько же я получу после убийства госпожи. С такими доказательствами никаких сомнений в моем предательстве не было. И возникнуть не могло…

– Да с какого упыря! – выпалила я. До этого момента еще пыталась держать себя в руках, чтобы не мешать моей собеседнице выговориться, но тут… Не смогла смолчать:

– Какой дурак будет таскать аванс за злодеяние в карманах? Если его где угодно припрятать можно. Хоть в саду закопать И записка! Ее любой нормальный преступник первым делом бы сжег или на мелкие клочки порвал. Зачем с собой улику носить? Да и с ядом дурь полчается. В таких случаях не чашки местами меняют, а стражу зовут и имя заказчика узнать пытаются. Даже я это понимаю! Ни один идиот твоей Эаке не поверил бы!

То ли заорала я так, что и мертвого бы из могилы подняла (а упыря в нее уложила). То ли все эти вполне логичные аргументы до этого ей в голову не приходили, но Зазеркальница будто очнулась. Посмотрела на меня с искренним удивлением. Страное, надо сказать, зрелище, когда твое собственное отражение ошарашенно замирает, приоткрыв рот от изумления. А ты в это время, вообще-то по комнате бегаешь и руками от переизбытка чувств как пропеллер машешь.

– Но они же поверили! – голос девчонки в зеркале сел до глухого, почти сипящего шепота. За ее спиной рваными щупальцами заколыхалась белесая муть, костяшки сжатых до боли кулаков побелели. Неужели она сама до этого не додумалась?

– Они все поверили! Даже властитель! Сказал, что боги сами наказали клятвопреступницу, и он не будет вмешиваться в их суд. Поэтому мою семью не казнили, и не лишили имущества. Но запретили появляться при дворе и покидать свой дом. За то, что воспитали нарушившую законы чести дочь. Властитель был милостив к ним, но и он поверил в мою вину!

Ага, как же! Наверняка местный правитель не дурак был, иначе надолго бы у власти не задержался. Все он прекрасно понял, просто его справедливость и честность тоже свои пределы имели. Об любимую доченьку обломались. Поэтому и не стал семью несчастной девчонки наказывать – совесть не позволила. Сослал подальше, чтоб не пытались до истины докопаться и перед глазами не маячили.

Стоп, в этой истории ведь еще один персонаж был! Тот, из-за которого все и началось.